Шрифт:
Тимофеев снова устроился в кресле и стал смотреть в огонь печи. На торцах поленьев кипела смола, а дальние концы уже догорали, и на них обозначились пылающие квадратики углей.
Потом опять быстро сверху вниз проскрипели ступени на лестнице, ведущей в радиорубку, хлопнула дверь, и в доме все стихло — лишь потрескивали дрова.
Время шло незаметно. Оно как бы измерялось ставшими привычными помигиваниями лампочки.
Вдруг свет трижды померк не в лад.
Тимофеев вздрогнул.
«Что это?» — подумал он.
Майор до боли в пальцах ухватился за подлокотники кресла и затаил дыхание.
«Может быть, почудилось?» — мелькнула мысль.
Василий Данилович впился взглядом в яркий волосок лампы.
И опять свет начал мерцать не в лад со стуком движка.
— Пять, восемь, ноль… — читал Тимофеев телеграфную азбуку. — Три, три, семь…
Василий Данилович вскочил, сильно оттолкнул кресло.
«Рация! — чуть не вскричал майор. — Рация работает от движка? Лихорев?..»
Они остановились в затишье, в густых, выше человеческого роста, зарослях шаломайника.
— Вот и пришли. Отсюда я и двину на перевал. Доберешься теперь один? Не ровен час — прихватит. Так и на пороге скопытиться можно. А? Лучше я уж провожу тебя.
— Дойду, — ответил Медведев. — Да уж ты-то дома переночуй. Чего тебе из-за меня крюк делать. Всю ночь проплутаешь. Как днем, не отдохнув, пойдешь? Дорога не легкая.
В эту минуту ветер, бушевавший в тайге на сопках, завыл глухо, угрожающе.
— Ишь разгулялась погода! — снова заговорил Медведев. — Ты, Епифан, лучше не ходи в ночь. Спасибо за заботу. Доплетусь. Эка важность. Доплетусь.
— Оно так, — отозвался Казин. — Может, у меня все же переночуешь? Ведь еще семь километров тебе пройти надо.
— Нет, — протянул Медведев. — Лихо мне, но до дому надо добраться.
Медведевым явно овладевало упрямство больного человека, который переоценивает свои силы. Он стремился во что бы то ни стало добраться до родного очага, где, как он был уверен, ему сразу полегчает.
Старик Казин выжидающе смотрел на директора, словно проверяя, сможет ли он добраться до дома. Ночью дорога вдвое тяжелей.
— Нет, Епифан, я домой, — твердо сказал Медведев.
— Присядем тогда, что ли, — проговорил Казин. — Дорога у меня дальняя.
Они присели на нарты. Собаки было поднялись, нетерпеливо дергая упряжь. Казин прикрикнул на них.
Потом мужчины встали и троекратно поцеловались.
— Мало ли что, Епифан, — извиняющимся топом промолвил Медведев. — Может, и не свидимся.
— И ты не поминай лихом, — отозвался Казин.
— Ну, пора. Соболюшек береги. Не простуди, а то пооколеют по дороге.
Казин крикнул на собак, и нарты, на которых стояло восемь клеток с отборными камчатскими соболями, тронулись. Собаки, повизгивая, рвались на бег, но старик сдерживал их прыть.
Через сотню шагов он остановился и стал всматриваться в вечернюю темноту, рассеченную косыми полосами летящего снега. Фигура Медведева была уже еле видна, она словно расплылась в снежной кутерьме.
Епифан снял шапку и перекрестился. Затем двинулся дальше, теперь уже торопя рослых камчатских псов, тянувших нарты с драгоценным грузом. Вскоре между высокими прошлогодними стеблями шаломайника, на два метра поднимавшимися над сугробами, мелькнул огонек.
Упряжка остановилась у крыльца, псы взвыли, ожидая еды и отдыха. Но хозяин и не думал их распрягать. Казин постучал в дверь.
— Кто там? — послышался женский голос.
— Открывай.
— Сейчас, сейчас! — засуетилась хозяйка.
— Что свет палишь? — грубо сказал Епифан, пока женщина отодвигала прихваченную морозом щеколду.
— Да что-то боюсь я одна.
— Эва, на старости лет страх тебя разбирать начал. Скоро?
Дверь в промерзших петлях открылась с ледяным скрипом. На пороге стояла жена Казина в пуховом платке и заячьей безрукавке.
— Заходи, Епифанушка, — приветливо проговорила она с легким поклоном.
Старик ответил ей кивком, долго оббивал снег с олочей и суконных онучей, прошел в комнаты, сбросил на руки жене шинель и огляделся, словно в доме могли оказаться нежданные гости.