Солдаты возвращались попарно и докладывали фельдфебелю одно и то же:

–  Ничего нет, пусто!

Фельдфебель глаз не спускал с молчаливого председателя, дождавшись возвращения последнего солдата, он перед глазами Лели разжал два толстых пальца:

–  Два суток, два день, два вечер - двадцать пять коров, двести барашка, сто декалитров шнапс приготовить, а нет… - фельдфебель начертил в воздухе нечто похожее на петлю, указывая вверх.

–  Я все понимаю, господин офицер. Но нет ничего, откуда я возьму…

–  Молчать!
– Фашист ударил Лели по лицу.

Председатель шатнулся, в глазах его блеснула такая жгучая ненависть, что фельдфебель машинально отступил от него и руку положил на кобуру парабеллума.

Но Лели быстро справился с собой и низко склонил голову:

–  Я готов сделать все, господин офицер, но откуда взять столько?

* * *

Старая лесная дорога. По обочинам мелкий кустарник. Оттепель. На желто-буром снегу - ни единого следа. Тихо. Журчит талая вода.

Оглядываясь по сторонам, устало плетется путник: маленький, сгорбленный, с палочкой в руках, едва передвигает ноги.

Часовой, притаившись в густых зарослях, внимательно следит за ним, еще не решаясь остановить этого странного, неожиданно появившегося в Большом лесу прохожего.

Дорогу перерезает тропа. Свежие следы! Старик нагнулся, присматривается.

–  Стой! Руки вверх! Руки вверх, папаша!
– Парень в стеганке навел автомат.

–  Убери-ка свою штуку. Скажи лучше, сынок, ты партизан?
– устало спросил старик, с надеждой глядя пареньку прямо в глаза.

Задержанного привели в лагерь к штабному шалашу.

–  Товарищ командир!
– крикнул паренек с автоматом.

Из землянки вышел Македонский. Он зыркнул на старика и ахнул:

–  Постой… постой… Неужели?! Григорий Александрович! Вы ли это, господи?!

–  Я, я… Видишь, я, - бухгалтер обнял командира.

Михаил Андреевич поил чайком бывшего своего учителя.

Старик пил и, наверное, не ощущал вкуса кизилового настоя. Он во все глаза глядел на смуглое, дышавшее лесной силой лицо командира.

–  Ты совсем не такой, а? Помнишь курсы? Я же говорил: «Не выйдет из тебя настоящего бухгалтера!»

–  Работал же, Григорий Александрович, - улыбался Македонский.

–  Да ты из тех, кто дело делает, но душа твоя не в конторе сидела. Признайся, Михаил Андреевич? Помнишь, в тысяча девятьсот тридцать девятом году я проверку тебе делал? За дело я тебя ругал, а?

–  Ругали правильно. Только это прошлое. А вот неожиданность - встретить вас здесь, в лесу. Вы по городу боялись ходить, Григорий Александрович!

–  Ох и боялся… Да меня можно щелчком свалить, куда уж!… И сейчас боюсь. А за пять дней такого труса дал, что под конец перестал понимать, где страх, а где нет. Следов-то ваших не найдешь. Шел и шел. Решил найти или ноги протянуть. Без вас нам нельзя. Слушай, Миша… Важное дело к тебе привело.

…Темной ночью отряд в полном составе поднялся с Большого леса и тихо-тихо перешел через дорогу Бахчисарай - Бешуй и на рассвете залег в густом прилеске, в двух километрах от Лак.

В окошко председательского дома настойчиво постучались.

–  Кто там?
– встревоженно спросил Лели.

–  Это я, Григорий Александрович.

–  Господи, вернулся! Сейчас, одну минуту - оденусь.

–  Принимай гостей, - бухгалтер пропустил вперед закутанного в плащ-палатку широкоплечего человека.

–  Здоров, председатель!

–  Македонский! Ай да молодец… - У Лели кровь прилила к лицу от радости.

Они знали друг друга мало, иногда виделись только на районном партийном активе, но вряд ли кто чувствовал в жизни такую близость, какую они ощутили сейчас.

Большие дела немногословны.

Решили так: перегнать отряду сейчас же сто овец, муку, картошку, табак.

Фельдфебелю замазать глаза: на первый случай собрать несколько яловых коровенок, вина, готового вот-вот стать уксусом, пару десятков шелудивых баранов.

Немного увлеклись, но комиссар остудил:

–  Надо подумать и о завтрашнем дне! Женщины, дети… О них подумать.

Положение, конечно, было очень сложным - Македонский понимал, но слишком большая осторожность комиссара не очень была ему по душе.