Шрифт:
Посыпанная гравием дорожка была обрамлена двойным рядом карликового кустарника. Трава палисадника была подстрижена до такой степени, что никакой ветер не смог бы пошевелить ею. У двери под номером 5В Мэриэн забрала у меня ключи. Она открыла дверь и печально улыбнулась.
— Вы не против войти?
— Конечно нет. — Отказ показался бы оскорблением. Кроме того, не собирается же она наброситься на меня в холле.
Внутри дом оказался несколько лучше, чем снаружи, вероятно, потому, что здесь его обставляла сама Мэриэн. Перегородка холла была украшена потускневшим зеркалом какого-то смутно испанского стиля. Перед зеркалом стояла корзина с засушенной сиренью. Плетеный коврик соединял холл со спальней и столовой-кухней. Два строгих стула с высокими вертикальными спинками словно ожидали, когда слуга поднесет им кофе от плиты в глубине комнаты. На низком столике между стульями стояла миниатюрная складная ширма и эластичный шнур цветов французского триколора. В последнем предмете воплотилось присутствие Макса.
— Вот. — Она протянула вперед руку, и одежда снова обрела надлежащую форму. — Вы видите то, что видите.
— Я вижу.
Я, правда, не видел спальню, во всяком случае, с того места, где стоял. Единственное, что я мог различить, — это кусочек пледа, наброшенного на нечто похожее на стандартную кровать. И что? — мысленно спросил я себя. Ты здесь не инспектор. Ты здесь не для того, чтобы свидетельствовать, что-то узнавать, удовлетворять свое любопытство или составлять отчет об увиденном. Ты здесь не для того, чтобы цитировать Т. С. Элиота. Ты не найдешь здесь камеры пыток в чулане. Хотя в поиске непристойностей было что-то возбуждающее.
— Чашку чаю? — Мэриэн направилась в кухонную часть гостиной и сняла с плиты синий эмалированный чайник. — У меня есть кофе, но он растворимый.
— Лучше чай.
Когда Мэриэн склонилась над раковиной, я впервые заметил, какая она маленькая — не выше пяти футов двух дюймов. Рост не бросался в глаза, когда она стояла ко мне лицом, так как внимание отвлекалось на ее полноту.
Она поставила на плиту чайник, мы сели на стулья и принялись ждать, когда он вскипит. Думаю, мы оба надеялись, что собеседник начнет первым. Наконец она решила взять инициативу в свои руки.
— Макс иногда может быть настоящей занозой в заднице. — Это была не жалоба, а констатация факта.
— Я понимаю, что вы имеете в виду.
— В самом деле? — Ее карие глаза широко раскрылись.
— Нет — да, я хочу сказать — нет не в том смысле, как вы подумали, как мне кажется.
Слова снова загнали меня в ловушку. Полисемантическая извращенность языка. Я сделал паузу, чтобы подумать.
— Думаю, что понимаю, что именно вы чувствуете.
Но Мэриэн не позволила мне так легко отделаться.
— Хм… вы что, тоже влюблены в Макса?
— Он мой сосед, и я часто его вижу.
— И какие именно части?
— Вероятно, не те, какие видите вы.
— Я не возражаю против этих частей. — Она улыбнулась и закинула ногу на ногу, поправив юбку на бедрах. Кожа ее при комнатном освещении казалась желтоватой. — Но я говорю о том, как он обходится с людьми.
Я подумал о резком юморе Макса. Потом вспомнил швабру в баре и не смог сдержаться.
— Думаю, он любит верховодить людьми.
— Это верно, — пробормотала она, и я вдруг подумал, не ездила ли сама Мэриэн вместе с Максом на помеле или оттачивала на нем какие-нибудь трюки с веревками. Чайник засвистел, и Мэриэн встала. Она подошла к плите и обернулась ко мне через плечо:
— Молоко, сахар?
— Ничего.
— Вот и хорошо, а то, кажется, у меня их и не осталось. Стараюсь выдерживать диету. — Она поставила чашки на поднос, украшенный орнаментом из бычьих глаз.
Некоторое время мы молча прихлебывали чай. Я не знал, почему она вдруг решила пуститься со мной в откровенность, но, вероятно, Мэриэн в данном случае следовала принципу «от бури в любую гавань». Но как бы то ни было, один вопрос я все же хотел ей задать, и я его задал.
— Скажите, что вы в нем находите?
Это было стандартное клише, но я не хотел, чтобы и на этот раз меня поняли превратно.
Мэриэн помрачнела и задумалась. Сначала она облизнула нижнюю губу, а потом ее прикусила. Она покашляла, словно собиралась ответить, еще немного помолчала и тоже ответила избитым клише:
— Это трудно объяснить.
— Постарайтесь.
— Ну, вы же знаете, какой он…
— Только в некоторых частях.
На этот раз она покраснела.
— Я не это имею в виду. Он пленяет. Он может заставить почувствовать тебя самой важной персоной в любой компании — так, словно ты единственный человек. Конечно, если не делает свои проклятые заметки в блокноте.
— Он действительно хорошо говорит.
— Это не все. Если ты скажешь о, ну, например, о Караваджо, то он обязательно видел «Прорицателя», и ты можешь поговорить об этой картине. Или о флагах Джаспера Джона. Или о том, сколько тмина надо положить в перец. Можно говорить о санитарных нормах при уничтожении мусора, и окажется, что он разбирается и в этом.
— Вы и об этом говорите?
— Перестаньте! Вы же понимаете, что я имею в виду. Не будьте как Макс.
— Прошу прощения. Вы правы. Я знаю, что вы имеете в виду. — Поскольку мы пустились в откровенности, я тоже сделал признание: — Он и меня очаровывает.