Шрифт:
И сон был как будто неплохой, но очень тревожил меня тем, что всё сильнее меня преследовал и всё ярче становились образы его… Неизменно мне снились высокие синие горы. Я стоял перед ними. Ветер гнал тяжёлые, чёрные тучи через острые гребни вершин. Всё чернее и тяжелее становились тучи, словно наливались тьмою, И вдруг с треском, как будто над моим ухом разрывали на куски толстый холст, — начинали тучи пороться о камни горных вершин. И острым звоном, сквозь разодранные клочья туч начинал сочиться белый, иссиня-белый свет из-за гор.
И чудилось мне, будто кто-то кричит по ту сторону синих гор… Я карабкался наверх. Острые камни и терновник раздирали мою одежду и кожу рук. Казалось, ещё миг, ещё одно усилие — и я услышу голос из-за гор…
И однажды мне показалось, что я начал понимать смысл преследующего меня сна. Горы во сне показались мне похожими на те горы, далёкие и таинственные, которые лежат на границах Персии. Что-то настойчиво еженощно приказывало мне уходить за синие горы, чтобы узнать там правду и услышать невнятный мне голос… И когда я это понял, то почувствовал в себе неведомую ранее силу и радость.
Я знал, насколько опасен для меня этот путь. Мой рассудок шептал и шептал об опасностях, я слушал его, но не повиновался ему.
Все мы знаем, что поступки наши, вредные и благие, не всегда совершаются обдуманно, послушно рассудку нашему, а чаще всего по велению какой-то неведомой внутренней силы, которая влечёт нас, не подчиняясь и не слушая нашего умственного сопротивления. И если он, поступок, удачен — то мы радуемся и думаем, что мы хорошо поступили. А если неудачен — то укоряем себя и других, не в силах понять истинной причины поступка.
Вот и меня влекла какая-то внутренняя сила, которая сама на всё давала право и разрешение. Она давала мне энергию для преодоления грозных опасностей на пути. Я страшился, я дрожал, ничего не мог есть, однако где-то внутри, глубоко, была вера в то, что я пройду сквозь все препоны. Я подчинялся ей, а рассудок мой каркал: «Сам в петлю лезешь!»
Чего только не было на моём пути! Я прыгал на полном ходу с поезда, завидя приближение агентов, проверяющих документы. Ударившись о мёрзлую землю, я лежал под насыпью без сознания. И, очнувшись, опять двигался дальше… Иногда в степях, над изморозным туманом поднимались видением, миражом синие горы. И я шёл дальше… Ехал на буферах, на тендере паровоза, в закрытом вагоне с углем, по три дня без пищи. Всё это я перенёс, и пока всё обошлось благополучно. Теперь предстояло сделать последний, самый опасный шаг.
На пристани в «городе ветров» Баку я купил билет и сел на пароход, отходящий в Ленкорань. Уже на пароходе я узнал, что проверка документов стала теперь во много раз строже, чем три года тому назад. Я узнал также, что по прибытии мы бросим якорь на рейде и к нам прибудут на лодках власти и начнут отбирать документы у всех пассажиров. Затем станут перевозить прибывших в лодках на берег и выгружать в место, крепко обнесённое колючей проволокой. В этом загоне каждый будет тщательно обыскан, от багажа до бренного тела включительно. После чего все пассажиры должны будут явиться в управление «государственной безопасности» за документами и там доказать: зачем каждый из них приехал в Ленкорань.
Это была не западня, а целая цепь ловушек, и в любой из них мне грозило быть схваченным! А дальше… пытки допросов, тюрьма и, в лучшем случае, смерть в гнилых болотах северных концлагерей… И уже не было пути к отступлению, чего требовал мой жалкий рассудок. Я мог выброситься за борт, в штормовые валы серого Каспия, но там меня тоже ждала смерть…
Куда же ты меня привёл, мой вещий сон? Ты видишь — кольцо смерти?
Когда загремел опускаемый якорь, случилось всё точно так, как говорили мне на палубе опытные люди. К пароходу подходила лодка с агентами ГПУ, и для них спускали по правому борту трап… Уже шла проверка документов. Уже приблизились ко мне… На мне, наверное, от ужаса не было лица. Я всё отступал и отступал назад. И не потому, чтобы избежать проверки, а только из желания хоть на несколько минут оттянуть начало своей погибели.
Был сильный шторм, и пароход крепко качало. Я молился Богу, взывал к той Силе, которая меня сюда привела. Я верил, что Богу было так угодно. Подняв глаза к небу, я оцепенел в молитве. На мгновение мне показалось, что я слетел с палубы и носился над волнами моря. Это мне померещилось, ибо голова кружилась от качки.
То, что случилось со мной, можно приписать только чуду: ни на пароходе, ни в загоне за колючей проволокой на берегу агенты ПТУ меня не трогали и ничего у меня не спрашивали. «Даже и не смотрят на меня», — думал я.
Я был так счастлив, что даже агенты ГПУ мне показались такими милыми, каких я их доселе не видел.
Всё кончилось, и нас выпустили из-за колючей ограды. Замешавшись в толпе, я направился в город и стал искать себе ночлег.
Я шёл по городу и наткнулся на красное здание тюрьмы, в которой уже сидел четыре года тому назад. При виде этой башни, построенной каким-то персидским шахом, на сердце моё лёг неприятный ледок, И всё, что я пережил некогда в этой тюрьме, всё, обжигая мозг, пронеслось в моей голове… И кольцо двора в виде глубокой ямы. И сводчатые каменные мешки камер, словно высеченные в скале гробницы. И лица тех мучеников, которых вместе со мной водили на допросы по низким и гулким пещерам коридоров. Я вздохнул и призвал имя Божие. Я стал утешать себя: «Наверное, начальство и стража уже сменились. Бумаги с моим именем и фотографией давно лежат в архиве… Да и нужно ли им хранить мои документы?»