Шрифт:
Наступать! Кого из воинов не волнует это слово? Как бы ни был налажен быт в обороне, каждый боец смотрит на нее, как на временное и вынужденное состояние. Только в наступлении, в активных действиях, в динамике боев - -сила армии.
Словно электрический ток пробежал по защитникам дома-крепости. Наконец-то! Впервые почти за два месяца непрерывных боев они покидали свой обжитой дом.
Саперы направились проделывать проходы в минном поле и в спирали Бруно, бойцы осматривали оружие. Наумов, Дорохов и командиры взводов собрались у Жукова. А поздно ночью бойцы, переползая по-пластунски от воронки к воронке, устремились к "молочному дому". С земли он казался огромным, от оконных глазниц веяло жутью.
Как ни сдерживались, но у кого-то звякнула лопатка, кто-то не выдержал и забился в удушливом кашле.
Внезапно тишину разорвали пулеметные очереди, а площадь озарили вспышки ракет. Над залегшей цепью бойцов засвистели пули, завизжали осколки. Послышались стоны первых раненых.
Кто-то крикнул "ура!", и рота ринулась в атаку. В окна "молочного дома" полетели гранаты, затем, поддерживая друг друга, в него ворвались первые смельчаки.
Дом был взят, но очень дорогой ценой. Смертью храбрых пали командир роты старший лейтенант Наумов и командир минометчиков младший лейтенант Черкашин, были ранены сержант Павлов, ефрейтор Глущенко, рядовые Довженко, Черноголов, Мурзаев, Тургунов, Мосиашвили, Турдыев. Санинструктор роты Маруся Ульянова, оказав им первую помощь, переправила их в тыл.
Рота закрепилась, готовая к отпору. Командование ею взял на себя Афанасьев.
На заре немцы начали контратаковать. Пьяные, остервенелые от неудач, они несколько раз пытались прорваться к дому. В промежутках между контратаками они били по нему из пушек и минометов...
К вечеру от роты Наумова, оборонявшей здание, осталось в строю только несколько бойцов. Кончались патроны и гранаты. В подвале лежало много тяжелораненых. Эвакуировать их уже невозможно - дом был отрезан от батальона огнем врага. Маруся Ульянова подтаскивала все новых и новых раненых. Те из них, кто еще мог стрелять, продолжали сражаться.
В полдень противник стал бить по площади. На выручку бойцам, осажденным в "молочном доме", через "дом Павлова" пробивался батальонный резерв. Но вражеский огонь по площади был настолько плотен, что резерву пробиться не удалось.
В сумерки за станковый пулемет лег Воронов. Заложив последнюю ленту, он короткими очередями стал отбиваться от подступавших к дому гитлеровцев. Но вот в пулеметчика полетели гранаты...
Афанасьев услышал, как вскрикнул Воронов.
Пулеметчик привстал на колени. Его левая рука повисла, как плеть, из-под рукава стекала на пол струйка крови... Побледневший Воронов зубами выдернул кольцо из последней гранаты и метнул ее за окно. Но тут же рядом с ним раздался взрыв... Боец тихо опустился на пол. К нему подползла Маруся Ульянова.
Воронов был ранен в ногу, грудь и живот.
К пулемету бросился Иващенко. Он дал по фашистам несколько коротких очередей - и последняя лента кончилась. Неожиданно он вздрогнул, опустил голову на руки. Храбрый пулеметчик был ранен...
В строю осталось трое - лейтенант Афанасьев, младший лейтенант Аникин и сержант Хаит.
Они стояли в темноте на нижней площадке полуразрушенной лестницы и только по дыханию угадывали друг друга.
Входная дверь изнутри была завалена битым кирпичом. Рядом был спуск в подвал, где находились тяжелораненые и Маруся Ульянова. В доме слышались шаги и немецкая речь. Томительно текли последние минуты жизни.
Афанасьев спросил у Хаита:
– Страшно?
Тот ответил:
– Нет! Мне кажется, я сделал на земле все, что мог. Теперь не страшно.
– Может, попрощаемся, друзья! - вполголоса предложил Аникин и зачем-то подул в ствол пистолета.
Однако внезапно прозвучавший взрыв разбросал их в стороны.
Афанасьев не помнит, сколько он пролежал без сознания на холодном каменном полу лестничной площадки. Когда пришел в себя, ему показалось, что вокруг светло. Но это огненные круги разных цветов плавали в ноющих от боли глазах. Ощупью он наткнулся на мертвого Хаита. Рядом с ним стонал контуженный Аникин: он не мог произнести ни одного слова.
Лейтенант ползал по полу, пытаясь отыскать среди осколков кирпича выпавший из рук пистолет...
И вдруг послышались выстрелы, разрывы гранат, раскатистое "ура!" и шум рукопашной схватки: в дом ворвалась рота из второго эшелона батальона.
* * *
А на другом берегу Волги, в рыбацкой хате, где разместилось операционное отделение полевого госпиталя, на стол уложили всего окровавленного Воронова.
Всегда ясный и чистый взгляд добрых глаз бойца потускнел. Казалось, Воронов был уже не жилец.
Хирург извлек из его тела два десятка осколков и пуль. Будучи в сознании, гвардеец вел себя на операции так же мужественно, как и дрался с врагом. Он молча перенес ампутацию ноги и кисти руки. Только его глаза, всегда веселые и живые, теперь смотрели печально.
За два часа, в течение которых шла операция, боец потерял максимально допустимую для жизни дозу крови. И лишь благодаря мастерству хирургов да богатырскому здоровью Илья Воронов остался жить.
Сын грозного века
"Глубина оборонительной полосы дивизии, считая от берега Волги, - от трехсот до пятисот метров", - скорее догадываюсь, чем различаю на пожелтевших страницах своей записной книжки выцветшую и размытую водой запись. Она появилась под диктовку сводки капитаном Каревым, заместителем начальника оперативного отдела штаба дивизии.