Шрифт:
— Во вторник сможем начать.
«Зачмъ?»
— Сможете дышать свободнее. Людмила Михайловна убеждена, что получится.
В общем, могла бы и крылья пообещать — веры у него не было.
«Я могу убдить Васъ отступиться?»
— Нет.
«А если попрошу уйти и не возвращаться?»
— У Вас есть варианты: либо попросите уйти, и тогда я вернусь на следующий день, либо не возвращаться, и тогда я останусь тут насовсем. Расширим Ваш домик — у меня как раз есть хороший архитектор на примете.
Плечи поникают. А я не знаю, каким особенным образом разговаривать с такими больными. Да что там, я не знаю, как на него смотреть — это не столько отвратительно, сколь больно. И жалость показывать нельзя — точно прогонит, и как прежде не стоит петушиться. Люська говорит, что все психологические блоки начнем выговаривать после операции, но как дождаться и как не запороть все раньше?
Я предчувствовала, что он замыслил побег, поэтому и забирала на пару дней раньше оговоренного срока вместе с Фролом.
Дом пуст. Если бы не чашка, теплая, с еще дымящимся кофе внутри, решила бы, что опоздали. Я обыскивала помещение с методичностью норной охотничьей собаки. Даже под кушетку заглянула. Нашла вход в подвал, чуланы, идеальный порядок в шкафах. Без толку, хотя явно готовился уезжать — вон и папки аккуратно стопками связаны. Потом вспомнила светлые саратовские деньки и поискала черный выход на кухне. Дверь явно не на замок закрыта, но открыть не получается.
— Михаил Борисович, нехорошо это, гостей игнорировать.
Тишина.
— Я могу тут и до весны просидеть.
Конечно, смогу, а вот ему с его болячками лучше избегать холодного ветра. Посовещалась с внутренним голосом, пришла к единственно верному решению. Прости, хозяин, мы уж тут теперь как-то сами попробуем.
Оставила Фрола у двери, а сама начала штурмовать окно. Крошечное, а я, пусть и похудела, все равно обладаю еще некоторыми формами. Хлипкое. Черт, ну что, адрес стекольщика хранился не зря, так что заменим ему окошко-то. Давно уже пора.
Двор пустынен, как и все здесь. Это в конце двадцать первого века на задах у любого домовладения годами копятся тьмы и тьмы пластиковых труб, мешков, старых стиральных машин, скелетов газовых плит и микроволновок. Здесь дерево сгнивает, а остальное слишком ценно, чтобы держать под открытым небом. Хотя отдельные кучки вроде бы видны. Но забор высокий и крепкий, так что мой ненаглядный в его нынешнем состоянии не сбежит.
Он качает головой и помогает выбраться из останков рамы.
— Поедемте, это хороший шанс. — я вытряхиваю стекло из складок всех юбок. Хорошо хоть платок был — руки не порезала. А из него хорошая статуя получится.
— Риск, конечно, есть, но с тем же успехом Вы тут чахотку подхватите.
Да что там может быть такого интересного в этом заборе!
— Я Вас прошу. — раньше бы не пришлось столько времени впустую тратить.
Молчит.
— Умоляю. — а голос уже предательски подрагивает.
То же.
Медленно, не отводя взгляда, опускаюсь на колени. Земля уже подмерзла, так что кочки весьма чувствительно впиваются в колени. Ни разу так не унижалась.
Горестно вздыхает, из единственного глаза пробилось несколько слезинок, но он все еще неподвижен. И у меня остался последний козырь.
На втором крючке корсета он плюнул и втащил меня в дом. Нервно проковылял к столу, подобрал грифельную доску, неловко пристроил ее на культю и нацарапал.
«Пороли Васъ въ дтств мало».
Я оглянулась на Фрола и склонилась к тюхтяевскому уху.
— Как только оправитесь после операции, сможете сделать это самостоятельно.
Долгий взгляд с непередаваемой смесью тоски, недоверия, усталости. Он же привык к своей жизни за год, а тут я. Обняла, прижалась лбом ко лбу.
— Все будет хорошо. Мы обязательно всех победим.
Покосился на мою группу поддержки.
«Я могу собрать вещи?»
— Конечно, Вам помочь? — радуюсь, как пудель приходу хозяина.
«Спасибо, справлюсь»
Достал потертый саквояж коричневой кожи, встряхнул пару раз чтобы открыть и начал складывать туда одежду, бумаги какие-то, еще разное. Даже Фролу не позволил помочь, лишь написал:
«И Вы, господинъ Калачевъ, попали въ ея цпкіе ручки?»