Когда мы молоды и полны жизни, и здоровья нам не занимать, мы считаем, что всё это дано нам по особому праву и принимаем его без благодарности. Имея богатство, мы не думаем о нем, будто безразличие к вещам, которыми мы обладаем в изобилии, это гарантия того, что они останутся у нас навсегда. Но когда приходит старость с недугами, а жизнь изводит болями, и едва ли стоит за нее держаться, мы, наконец, открываем, что она слишком драгоценна, чтобы от нее отказаться, стараемся сохранить ее хитроумными усилиями и цепляемся за никчемные дни, которые нам еще остались.

Марселла рассказала, что ее всегда занимала сказка о двери амбара и пропавшей лошади. Не потому что содержала непререкаемую истину, а из-за ее коварной хитроумной фальши. Если стремиться к точности, то для соответствия превратной натуре человеческого ума мораль нужно вывернуть наизнанку и предупредить всех, что незачем закрывать дверь конюшни, пока совершенно не убедитесь, что лошадь из нее пропала. Голос ее был смущенным, неуверенным, а потом совсем сник.

Фил Коттман, опубликовавший ее работы и расхваливавший ее как величайшего поэта-мистика после Уильяма Блейка, приходил в замешательство от силы ее воображения, пока оно спокойно не улеглось между переплетами ее книг. Он опустил глаза на коврик и сказал:

– Возможно, Эммануэль накопил больше денег, чем стоила прачечная, и спрятал излишек наличности где-то в доме. Если это так, то меры предосторожности были вполне оправданны.

Парк перед домом был залит светом мягкого и щедрого солнца, а доктор Флюгельман молча смотрела в окно, полузакрыв опечаленные глаза, но вдруг взмахнула рукой в сторону птичьего домика и сказала:

– О, нет, нет! Он боялся не чего-то определенного и реального. Прачечная со всеми замками, запорами, болтами и стержнями была лишь его маленьким скворечником, где он надеялся оставаться в безопасности. О, как хорошо я знаю людей такой породы, и как много их было среди моих пациентов. Они всегда предчувствовали свою судьбу. Они боялись, что их ограбят или убьют, что за следующим домом их ждет ужас, уготованный только им.

Она обернулась к Уолтеру Нэйшену и спросила, выказывал ли Эммануэль свое беспокойство другим людям, теперь вошедшим в протокол его смерти, но он ответил, что не знает. А через минуту уже рассказывал о подробностях жизни Эммануэля в новом соседстве. За все месяцы, что он прожил здесь, Эммануэль ни разу не вышел за пределы этого крошечного района. Помощников у него не было. Он продолжал работать долгие часы, даже дольше чем прежде. Никто не припомнил, чтобы он хоть раз сходил в театр или даже в кино. Он ничего не читал.

Он не пил и не играл. У него не было друга, с которым он мог бы поговорить о жизни или поделиться с ним своими стремлениями и страхами. У него не было возлюбленной. Так он прожил какое-то время, а потом, однажды вечером, доставив заказчику пакет выстиранного белья, остановился у табачной лавки на другой стороне улицы, как раз напротив его прачечной, и купил пачку сигарет. Было десять вечера, и продавец, знавший его, как и всех своих покупателей, спросил, собирается ли он отойти ко сну. Эммануэль ответил, что охотно пошел бы спать, но не может, потому что ему нужно еще пару часов поработать сегодня вечером. Продавец видел, как он перешел на другую сторону улицы, открыл свои замки, зашел в прачечную и зажег свет. Через четверть часа продавец опять случайно взглянул на другую строну улицы и, увидев, что свет в прачечной погас, сказал себе: "Значит, сегодня Эммануэль всё-таки недоработал".

Он отвел взгляд и зашел за прилавок, но в этот миг им овладело странное ощущение беды, он почувствовал, что на другой стороне улицы случилось что-то нехорошее, и нерешительно стоял в своей лавке, глядя на дверь Эммануэля. Почти в тот же момент, когда продавец заметил, что свет погас, квартирантка Эммануэля, цветная старуха, жившая в задних комнатах, услышала три выстрела в прачечной. Выстрелы ее испугали. Он подошла к забитой проходной двери и окликнула: "Что-то случилось? У вас всё в порядке?"

Ответа не последовало. Она поспешно вышла из своей двери на улицу и тут же натолкнулась на проходившего мимо полицейского. Что она сказала полицейскому, осталось неизвестным, но вполне вероятно, что ничего не сказала о трех выстрелах. Если бы она сказала о них, то, по мнению мистера Нэйшена, мысль об обычном самоубийстве никому бы и в голову не пришла.

– Она была возбуждена, - сказал Джон Литтлтон.
– Может быть, ей пришла в голову такая мысль, и она сказала копу, что человек из прачечной застрелился. А у копа, вероятно, не возникло к ней никаких вопросов.

Мистеру Нэйшену это объяснение показалось логичным. По крайней мере ни полицейский, ни старуха, когда они подходили к двери прачечной, не имели мысли об убийстве.

Всё это продолжалось не больше минуты, но уже собралась толпа. Полицейский нашел дверь закрытой и понял, что не сможет попасть внутрь, не взломав ее. Тогда он вспомнил об окне. В толпе нашелся мальчишка, полицейский усадил его себе на плечи и попросил пролезть в окно, чтобы открыть дверь изнутри. Но Эммануэль не забыл и об этом окне и заколотил переплет, о чем сказал мальчишка. Тогда полицейский передал ему дубинку и попросил разбить стекло. Мальчишка разбил и спустился в комнату. Стоявшие на улице почти сразу услышали, как он возится с замками и болтами. Наконец, он справился с ними, и дверь к самой загадочной тайне нашего времени распахнулась.