Шрифт:
Нет. Она ничего не слышала такого.
– Две недели назад..., - ее губы онемели, и ничто не могло согреть ее руки.
– Я ничего не слышала. Я не видела…
– Нет, конечно же, нет, он защищал тебя, - взгляд Вульфа был настолько острым, что казалось, будто он отрезает от нее полосы.
– Он убедился, чтобы ты никогда ничего не узнала об этом. Или может быть, ты просто не хотела знать.
Ее мозг отчаянно пытался осмыслить то, что он говорил.
– Я никогда... я не знала…
– Я же говорил тебе, что он продает экспериментальное оружие на черном рынке и просит военных помочь ему. Я говорил тебе еще в отеле, но ты мне не поверила. Теперь ты должна мне поверить. Это измена, Лив, а наказание за измену - смерть.
Она не знала, что заставило ее руку внезапно взлететь и сомкнуться вокруг твердого металла пистолета. Что заставило ее поднять его, направив прямо на человека, сидящего напротив нее. Мужчину, который говорил ей то, во что она не хотела верить, но где-то в глубине своего сердца она верила.
Мужчину, которого, как ей казалось, она любила, а может быть, и нет.
Несмотря на то, что ее отец был миллиардером, она никогда раньше не прикасалась к оружию, потому что оно ей не нравилось. Металл оказался не холодным, как она думала, а теплым. Ее онемевшие пальцы сжались еще сильнее. Ствол дрожал, пока она держала его направленным на широкую грудь Вульфа, на татуировки, за каждой из которых, наверняка, стоит какая-то история.
Он не двигался, просто смотрел на нее, и она знала, что не скорость и не внезапность помешали ему схватить ее за руку, когда она схватила пистолет. Он позволил ей взять его.
– Ты собираешься застрелить меня, детка?
– его голос был мягким, полным той грубости, которую она любила. Но и холодным тоже.
– Я тебе не верю, - ее сердце билось слишком быстро, а рука дрожала, но она держала пистолет направленным прямо на него.
– Я не верю.
– Но это правда. И я думаю, ты знаешь, что я говорю правду.
– Ты не можешь убить его, Вульф. Я тебе не позволю.
– И как? Ты собираешься остановить меня?
Она с трудом перевела дыхание.
– Да, если придется.
– Но почему? Что он сделал для тебя, кроме как использовал?
Слезы наполнили ее глаза, и она с трудом сморгнула их.
– Я знаю. Но это не значит, что он заслуживает смерти, и уж точно не значит, что ты должен быть тем, кто его убьет.
Вульф склонил голову набок.
– Неужели? Как ты думаешь, для чего я тренировался всю свою гребаную жизнь? Я папино оружие. И моя цель - де Сантис. Так было всегда.
– Всегда…
Она судорожно вздохнула, ее желудок сжался.
– Ч-Что? Но я думала, что ты должен была быть ближе к папе. Чтобы узнать какие-то секреты…
– Да, и это тоже. А потом, когда придет время, я должен нанести решающий удар, - говоря это, он поднял руку, указывая на нее пальцами, изображая прицеливание пистолета и нажатие на спусковой крючок.
Ее горло сжалось, а рука продолжала дрожать. Теперь он выглядел таким холодным, таким отстраненным. Не тот теплый, ласковый мужчина, который прикасался к ней в спальне, а кто-то другой. Кто-то жесткий. Неумолим, как судья.
Он – морской котик. Вот как он выглядит, когда идет на войну.
Осознание всего сильно ударило ее, словно она никогда полностью не понимала этого прежде. Потому что, конечно же, он был элитным воином. Он делал вещи, которые она даже представить себе не могла. Жесткие, жестокие вещи. Убивал, чтобы защитить свою страну, свою команду. И теперь он собирался убить ее отца, чтобы защитить свою семью.
Семья всегда была важна для Вульфа. Как она могла забыть об этом?
– Я не могу позволить тебе это сделать, - выдавила она, скорее хрипло, чем как-либо еще.
– Это не война, что бы ты ни думал, и ты не судья, не присяжный и не палач. Ты не можешь решать такие вещи. И ты, конечно, не можешь взять чью-то жизнь, просто как месть за кого-то, кого ты даже не знал.
Вульф ничего не говорил в течение длительного времени. Затем очень медленно наклонился вперед, протягивая палец к пистолету в ее руке. Она напряглась, готовая нажать на курок, хотя и знала, что это бесполезно.
Но все, что он сделал, это щелкнул что-то на прикладе, а затем снова откинулся назад, слегка приподняв уголок рта.
– Предохранитель, - пробормотал он.
– Теперь ты можешь пристрелить меня.
Боже. Значит, все это время он был на предохранителе.
Она чувствовала себя дурой, но не опустила пистолет. Это было слишком важно. Это была жизнь ее отца.
– И ты ошибаешься, - продолжал он, не отрывая взгляда.
– Я знал своего отца.
Нет, он должно быть лгал. В этом не было никакого смысла.