Шрифт:
– Помнишь, что нам твердили по утрам в детстве? Час терпеть - век жить. Клер, подожди, я возьму шляпу.
– Итак, ваш отпуск кончен, Ален?
– спросила Динни, оставшись наедине с молодым человеком.
– Куда вас направляют?
– В Портсмут.
– Это хорошо?
– Могло быть хуже. Динни, я хочу поговорить с вами о Хьюберте. Если дело плохо обернется в суде, что тогда?
Динни разом утратила свою "шипучесть". Она опустилась на подушку перед камином и подняла на Алена встревоженный взгляд.
– Я наводил справки, - продолжал молодой Тесбери.
– В таких случаях дается отсрочка на две-три недели, чтобы министр внутренних дел мог ознакомиться с решением суда. Как только он утверждает его, виновного немедленно выдают. Отправляют обычно из Саутгемптона.
– Вы серьезно думаете, что до этого дойдет?
– Не знаю, - угрюмо ответил Ален.
– Представьте себе, что боливиец кого-то здесь убил и уехал. Мы-то ведь тоже постарались бы заполучить его и нажали бы для этого на все пружины.
– Это чудовищно!
Молодой человек посмотрел на нее с решительным и сочувственным видом:
– Будем надеяться на лучшее, но если дело пойдет плохо, придется принять меры. Ни я, ни Джин так просто не сдадимся.
– Но что же делать?
Молодой Тесбери прошелся по холлу, заглянул за двери. Затем наклонился к девушке и сказал:
– Хьюберт может улететь. После возвращения из Чичестера я ежедневно практикуюсь в пилотировании. На всякий случай мы с Джин разработали один план.
Динни схватила его за руку:
– Это безумие, мой мальчик!
– На войне приходилось делать и не такое.
– Но это погубит вашу карьеру!
– К черту карьеру! Что же, по-вашему, лучше сложить руки и смотреть, как вас и Джин сделают несчастными на долгие годы, а такого человека, как Хьюберт, навсегда изломают?
Динни конвульсивно сжала его руку, потом выпустила ее.
– Этого не может быть. До этого не дойдет. Кроме того, как вы доберетесь до Хьюберта? Он же будет под стражей.
– Пока не знаю, но буду знать, когда наступит время. Мне ясно одно: если его увезут, там уж совсем никаких шансов не останется.
– Вы говорили с Хьюбертом?
– Нет. Покамест все очень неопределенно.
– Я уверена, что он не согласится.
– Этим займется Джин.
Динни покачала головой:
– Вы не знаете Хьюберта. Он никогда вам не позволит.
Ален усмехнулся, и Динни внезапно заметила, что в нем есть какая-то всесокрушающая решительность.
– Профессор Халлорсен посвящен в ваш план?
– Нет, и не будет без крайней необходимости, хотя, должен сознаться, он - славный малый.
Девушка слабо усмехнулась:
– Да, славный, только чересчур большой.
– Динни, вы не увлечены им?
– Нет, мой дорогой!
– Ну и слава богу! Видите ли, - продолжал моряк, - с Хьюбертом вряд ли станут обращаться, как с обыкновенным преступником. Это облегчит нам задачу.
Динни смотрела на него, потрясенная до мозга костей. Последняя реплика окончательно убедила ее в серьезности его намерений.
– Я начинаю понимать, что произошло в Зеебрюгге. Но...
– Никаких "но" и встряхнитесь! Пакетбот прибывает послезавтра, и дело назначат к вторичному слушанию. Увидимся в суде. Мне пора, Динни, - у меня каждый день тренировочный полет. Я просто хотел поставить вас в известность, что мы не сложим оружие, если дела обернутся плохо. Кланяйтесь леди Монт. Я ее больше не увижу. До свидания. Желаю удачи.
И, прежде чем она успела сказать хоть слово, он поцеловал ей руку и вышел из холла.
Притихшая и растроганная, Динни сидела у камина, где тлело кипарисовое полено. До сих пор мысль о бунте никогда не приходила ей в голову, девушка никогда по-настоящему не верила, что Хьюберта могут предать суду, не верила даже сейчас, и "безумный" план казался ей от этого еще более рискованным: давно замечено, что опасность тем страшней, чем она маловероятней. К волнению девушки примешивалось теплое чувство, - Ален даже не сделал ей очередного предложения. Это лишний раз убеждало Динни в том, что он говорил серьезно. И, сидя на шкуре тигра, доставившего не слишком много волнений восьмому баронету, который со спины слона застрелил ее владельца в ту минуту, когда тот отнюдь не стремился обратить на себя внимание, Динни согревала тело жаром кипарисового полена, а душу сознанием того, что она никогда еще не была так близка к пламени жизни. Куинс, черный с белыми подпалинами старый спаниель ее дяди, который во время частых отлучек хозяина обычно не проявлял особого интереса к людям, медленно пересек холл, улегся на пол, опустил голову на лапы и поднял на Динни глаза в покрасневших ободках век. Взгляд его как будто говорил: "Может быть, будет, а может, и нет". Полено негромко затрещало, и высокие стоячие часы в дальнем углу холла, как, всегда медлительно, пробили три часа.