Шрифт:
– Пиздишь, сука!
– Нет! Он взял двe сотн...
– Я же говорил тебе не наёбывать меня! Я сказал, не воруй у меня! Не трогай мои деньги! Я же это сказал, не так ли? Зачем надо было со мной связываться, а? Почему?!
– Пожалуйста, детка!
Хоакин снова ткнул ее лицом в обод. Ее левая скула разлетелась вдребезги. Это было похоже на звон разбитого стекла в поддоне, приглушенный, но отчетливый хруст. Боль от перелома запульсировала в черепе и проникла в десны. Порезы на ее лице тоже расширились. Темные струйки крови - почти черной - хлынули из порезов, как сырая нефть из выброса. Она издала долгий хриплый стон, а затем начала икать.
– По–по–почему?
– воскликнула она.
Ее глаза вращались в окровавленных глазницах. Она увидела луч заката, мерцающий на краю ее размытого, красного зрения. Услышала хихиканье детей и гудение автомобильных моторов. Бездомный собирал банки из мусорного контейнера в другом конце переулка. Крик пожилого мужчины донесся из окна квартиры на десятом этаже.
Он крикнул что-то вроде:
– Ты можешь уже закрыть это чертово окно?!
Дрожащим голосом проститутка пробормотала:
– Почему... они... не могут... помочь мне?
Хоакин снова ударил ее лицом об обод. Три ее верхних резца были выбиты из десен. Она зажмурила глаза и с трудом проглотила их, зазубренные края поцарапали ее пищевод. Оставшийся резец был сломан пополам, и из него торчала окровавленная мякоть. Десны тоже кровоточили.
Она не заботилась о своих зубах и не могла вспомнить, когда в последний раз чистила их, поэтому всегда чувствовала во рту привкус крови, но эта кровь была другой. Она была свежей и острой. По какой-то причине, кровь от насилия имела другой вкус по сравнению с кровью от несчастного случая. Метод экстракции изменил вкус, как приготовление гамбургера на плите по сравнению с грилем.
Ее лицо в сотый раз столкнулось с ободом. Острый край рассек ее правый глаз горизонтально. Из глазницы свисала студенистая кровь. Ее лоб и щеки распухли, закрыв большую часть глаз - во всяком случае, то, что от них осталось. Порез на переносице стал таким широким, что, казалось, половина его приросла к лицу.
При следующем ударе кончик ее носа оторвался и упал на пол. Кровь текла из того, что осталось от ее ноздрей, ровным потоком, как вода из слабого фонтанчика. Еще больше крови забрызгало ее белую поношенную футболку. Ее джинсы были заляпаны грязью, как и ее грязные ноги. Ее конечности обмякли, но продолжали дергаться. На ее руках были следы.
Она была неузнаваема - для своих родителей, для Хоакина, для самой себя.
Скут МакДональд откинулся на спинку водительского сиденья своего желтого такси с прекрасным видом на переулок, зажав в зубах зажженную сигарету. Насилие должно было вызывать тошноту, но на него это никак не подействовало. Насилие – это нормально. Его лицо было лишено эмоций. Его голубые глаза были тусклыми и пустыми, как будто он наблюдал за разворачивающейся мечтой.
Он был шести футов[1] ростом, на несколько дюймов выше Хоакина. Ему было сорок пять лет, в его пушистых черных волосах виднелась седина, и щетина поседела.
Он был старше, чем жестокий сутенер, но он мог бы остановить его. Однако, как и другие в этом районе, он не хотел вмешиваться. Восемь минут назад он видел, как женщина средних лет вызвала полицию. Однако полицейские, похоже, не были заинтересованы в том, чтобы мчаться в эту нищую часть города, или, возможно, они были заняты бесконечными протестами и контрпротестами, опустошающими страну.
Было бы людям интересно, если бы это происходило на Таймс-Cквер?
Изменилось бы что-нибудь, если бы это было обычное ограбление?
Может быть, потому, что она проститутка, а он – сутенер из низших слоев общества, это никого не волнует?
Он затянулся сигаретой, обдумывая эти вопросы.
Поняв, что она без сознания, Хоакин толкнул проститутку на пол и перевернул ее на спину. Он провел пальцами по зачесанным назад волосам. Заметил оторванный лоскут щеки проститутки, свисающий с помятого обода его "Линкольна".
– Посмотри, что ты сделала с моим гребаным ободком, сука!
– крикнул он.
Он ударил ее по лицу, пиная и топая ногами. Выбитые зубы вылетели у нее изо рта и застучали по мостовой. Брызги крови попали на него. Ее череп треснул, а челюсть отвисла. Долгие, болезненные стоны вырвались из ее рта. Она бормотала нечеловеческим голосом, как умирающее животное. И каждый удар был хуже предыдущего.
Скут, наконец, вздрогнул от дискомфорта. Он еще раз затянулся сигаретой, затем вздохнул и бросил ее на улицу. Как только он сделал шаг в сторону переулка, чтобы помочь женщине, в его кармане зазвонил сотовый телефон. Он вытащил его и проверил уведомление.