Шрифт:
Из-за угла показалась машина с мигалками. Полицейские затащили зомби внутрь и уехали.
— Полковник уже вернулся? — спросил я констебля.
— Да. Привёз пастуха.
— Тогда идёмте в управление.
Глава 4
В сопровождении полицейского мы с Глорией отправились в управление. Там мы сразу увидели Абрамсона, сидевшего у распахнутого окна. На столе перед ним горела настольная лампа, освещавшая ворох бумаг. При виде нас полковник приветственно поднял руку. Он выглядел уставшим.
— А, вот и вы. Быстро. Я думал, придётся ждать дольше.
— Слава Богу, мы встретили вашего беглеца, — сказал я. — Кто знает, сколько ещё бед он мог натворить!
— Стоило мне отлучиться! — пробормотал полковник с горечью. — Бедняга Фэлпс. Он был отличным доктором и хорошим человеком. Большая потеря для Доркинга. А у погибшего констебля остались жена и ребёнок. Проклятый зомби свернул ему шею, как щенку! Жаль, вы его не пристрелили!
— Но вас-то хотя бы можно поздравить с победой? — поинтересовался я.
— Ну, пока ещё рано праздновать. Хотите взглянуть на нашего убийцу?
— Само собой. Зачем иначе мы пришли?
— Ну да, ну да, — пробормотал Абрамсон, вставая. — Эй, Лэнсон! Приведи сюда арестованного. Кто будет протоколировать? — добавил он деловито, доставая из ящика стола чистый лист бумаги и печать.
— Уступаю это вам, — ответила Глория, беря себе стул и ставя его у окна.
Я примостился прямо на подоконнике.
— Что ж, как хотите, — Абрамсон проверил, пишет ли ручка.
В этот момент ввели Грайма. Руки у пастуха были скованы впереди, под левым глазом красовался синяк, к одежде прилипли сухие травинки. Всклокоченные волосы придавали пастуху безумный вид, и это впечатление усугублялось тяжёлым взглядом, который арестованный бросил поочерёдно на каждого из нас.
— А вот и он! — возгласил Абрамсон, оборачиваясь. — Садись, Грайм, — он указал на стоявший перед столом стул, и полицейские усадили на него пастуха. — Будешь продолжать отмалчиваться? — заняв своё место, Абрамсон повертел в пальцах ручку, затем отложил её и положил руки перед собой. — Это не поможет. Мы всё равно предъявим тебе обвинение в убийстве Эндрю Барса.
Пастух исподлобья взглянул на него и хрипло сказал:
— Я не убивал тех женщин. Богом клянусь!
— Никто тебя в их смертях не обвиняет, — ответил Абрамсон. — Пока что речь идёт об убийстве Барса. И тут, боюсь, тебе не отвертеться. Мы нашли твой нож и сравнили отпечатки, найденные на его рукояти, с теми, что взяли у тебя. Они совпали, так что, кроме тебя, никто орудие убийства в руках не держал.
Грайм задумчиво пожевал губами. На его лице отобразилась настоящая мука.
— Будешь сознаваться? — строго спросил полковник. — Дело твоё гиблое, никакой адвокат не отмажет. А начнёшь упираться, станет ещё хуже. Скидки от судьи не жди.
Пастух поднял голову. Лицо его выражало отчаяние.
— Ладно, чего уж! — проговорил он. — Вижу, что не отпереться. Тем более что меня взяли с этими цацками, — он тяжело вздохнул. — Чёрт! И зачем только я послушал Эндрю?!
Абрамсон вооружился ручкой.
— Давай, Грайм, рассказывай! — подбодрил он. — И, правда, хватит запираться. Чистосердечное признание и раскаяние помогут тебе на суде.
Пастух усмехнулся. Видать, не очень-то в это верил.
— Ну, слушайте, — он вытер скованными руками пот со лба. — Да-да, валяйте, записывайте. Мне теперь всё равно! — Грайм на секунду замолчал, словно собираясь с мыслями. — Когда мы нашли эту… горничную, на ней было надето это самое украшение. Как там вы его называете?
— Колье, — подсказал я.
— Во-во, оно самое. То, с которым меня и взяли. Так вот. Увидели мы его, я и говорю: «Гляди, какие стекляшки». А Эндрю отвечает: неужели, мол, настоящие? «Откуда, -говорю, — у неё?» «Мало ли, — отвечает. — Может, у хозяйки своей спёрла». «Так бы, — говорю, — она и стала ими светить, кабы спёрла». А Эндрю мне: «Может, она к парню своему шла. Вот и захотела покрасоваться», — пастух вздохнул. — Словом, решили мы эти цацки прихватить. Я сначала не хотел, потому что неохота было связываться, а Эндрю и говорит: ты, мол, как хочешь, а я возьму. Только не думай, что я с тобой поделюсь, раз ты такой трус! Ну, я и согласился, потому как рассудил, что обидно будет, если они и в самом деле настоящими окажутся. Спрятали мы их в дупле старого дуба недалеко от того места, где наша палатка. Вот так всё было.
— Почему ты убил Барса? — спросил Абрамсон, дописав строчку.
Грайм пожевал губами.
— Не поделили мы потом эти цацки проклятые! — проговорил он глухо. — Эндрю, когда всё поулеглось, колье достал и один камешек ножом из него выковырял. Я его спрашиваю, зачем, мол, ломаешь, дурак? А он отвечает: я, говорит, слышал, что алмазы крепче всего — надо проверить, не стекляшки ли. Так ты что, говорю, расколоть его хочешь, что ли? Нет, отвечает, эдак нельзя. Брюлики твёрдые, но хрупкие, это я уже выяснил. А надо что-нибудь им поцарапать. Если не покрошится, значит, не стекляшка. Вот взял он этот камешек, да и давай им царапать по какому-то булыжнику. Ну, и тот, значит, борозды оставляет, а сам невредимый. Ну, тут мы обрадовались. Ясно стало, что колье настоящее. Решили это отметить. Выпили, значит. Не помню уже сколько, но много. И Эндрю тут говорит, вроде как бы в шутку сначала: я, мол, с тобой не поделюсь или дам сотни три только, потому что ты не хотел его брать, и если бы не я, не было бы у нас сейчас такого богатства, — Грайм замолчал на пару секунд. — Несправедливо это, вот что! Рисковали-то мы одинаково. Так что сильно обиделся я на него. Поругались мы. Толкаться начали. Помню, Эндрю достал нож, ну а я — свой. И стали мы драться. Только я половчее оказался, так-то вот! — пастух невесело усмехнулся. — Да что теперь за дело? Всё одно — гнить. Ему в земле, а мне — в тюряге!