Шрифт:
– Не удивляйтесь, что доктор Понсонби их путает. Он ведь по-прежнему путается и в вашей фамилии, мисс Мак-Кари.
– Мы, люди, меняемся меньше, чем нам бы хотелось.
– Некоторые даже прилагают усилия, чтобы не меняться, – изрек мой пациент.
Я наклонилась возле кровати, выжимая тряпку с мыльной водой. Типичный для моего пациента загадочный комментарий. Я понимала, что он имеет в виду меня. Все верно, я действительно вела себя сухо и отстраненно, но он не говорил мне самого главного, и это было нестерпимо. Все его слова были призваны меня оправдать, вместо того чтобы объявить со всей ясностью: мисс Мак-Кари, вы испытали наслаждение, вы испытываете его даже сейчас, в воспоминаниях.
Моя вина не находила облегчения, потому что мой проступок как раз и являлся величайшим облегчением.
Я водила тряпочкой по всему его маленькому телу. Мой пациент был изящного, даже хрупкого сложения – за исключением его огромной головы. Кстати сказать, у него было привлекательное тело. Я не собираюсь описывать его во всех подробностях и призываю вас не обращать на этот абзац больше внимания, чем следует: если вы желаете быть непристойными, отправляйтесь в театр. Достаточно упомянуть, что мой пациент был человек нормальный и заурядный, только размерами с мальчика в том, что касается его тела, с большой головой яйцеобразной формы, с высоким лбом, с густой копной волос, с носом настолько орлиным, что это казалось опасным, с большими глазами разных цветов: левый глаз был весь алый из-за постоянного кровоизлияния; правый – голубой из-за непомерных размеров радужной оболочки. Когда мистер Икс на тебя смотрит, левый глаз как будто приговаривает тебя к вечному багрянцу, а правый в то же время отправляет прямиком на небеса. Как будто тебя оценивает божественное правосудие. А правосудие, как говорится, слепо; думаю, именно поэтому два этих самоцвета не могли одарить ответным взглядом того, кто ими любовался.
Мистер Икс был слеп от рождения.
– Быть может, вы наконец пожелаете со мной это обсудить? – выпалил он внезапно, пока я его вытирала.
– Что обсудить?
– То, что вы не желаете со мной обсуждать.
– Если я не желаю с вами что-либо обсуждать, то я и не стану этого делать.
– Мисс Мак-Кари, есть вещи, которые мы можем делать вопреки нашему желанию.
– Эта вещь не из таких.
– Ах, но то, что вас мучает, было именно из таких. – Я остановилась и посмотрела на моего пациента. Он на меня не смотрел. Голос его звучал мягко. – Вы можете перестать видеть кошмары в любой момент, уверяю вас, мисс Мак-Кари.
– Так вы теперь шпионите и за моими снами?
– Нет, вы просто оставили дверь открытой: любой может наблюдать за вами снаружи. Но, повторяю, вы можете перестать себя винить в любой момент. – (Я ничего не сказала и надела на него чистую рубашку.) – Пожалуйста, пересадите меня в кресло, – попросил он.
Этот предмет мебели был кожаный (кожа почти утратила цвет от долгого использования), с высокой спинкой – выше, чем спинка кресла честерфилд; кресло мистера Икс всегда было обращено к окну и отвернуто от двери. Помимо названных предметов, в комнате помещалось не так уж много: комод, ночной столик, два стула и камин в дальней стене – в нем, как усталым тоном поведала мне служанка, засорилась труба. Мы могли бы использовать жаровню, но ничто не предвещало сильных холодов.
Я завязала на его талии маленький халатик (такой мог бы носить подросток), подложила на кресло подушку и на руках перенесла моего пациента. Он почти ничего не весил. Мистер Икс вздохнул от наслаждения, когда я усадила его в кресло, точно куклу на полку.
– Дорогой мой друг, – произнес он, поглаживая кожу. – Как же мне тебя не хватало…
Я не могла себе представить мебели более затертой, чем это кресло, но промолчала.
И тотчас уставилась в пол. Я помнила, что совершила свое непростительное деяние в другом помещении, уже после кратковременного переезда мистера Икс, но кресло при этом присутствовало. Немой свидетель обвинения.
Я сдержала приступ рыданий и сошла с ковра.
Потому что мистеру Икс не нравилось, когда плачут над ковром.
– Мисс Мак-Кари, – промурлыкал он, устраиваясь поудобнее, – мы проводим полжизни, виня себя за то, что делаем, а вторую половину – делая то, чего делать не хотим…
– Вам тоже есть за что себя винить, сэр, – отозвалась я, и слезы прорвались наружу.
– За что же?
– Вы хотели, чтобы я стала вашей личной медсестрой.
Я плакала вдалеке от него, в одиночестве, как того и заслуживала. Он ответил устало:
– Это лучшее решение, какое я принял за всю свою жизнь. Только вообразите, как было бы скучно без таких вот сентиментальных моментов, когда я вынужден вас утешать. – Шутка его не возымела эффекта, и он заговорил мягче: – Все будет хорошо. Хватит винить себя за то, что совершили не вы…
Я не знала, как ему объяснить, что дело не в этом. Не в моем поступке, а в наслаждении, которое он повлек за собой. Мое наслаждение – это нечто чуждое, вложенное в меня Десятью? Или они всего-навсего раскрыли его внутри меня? Отчего этот человек, столь проницательный в расшифровке загадок, оказался настолько слеп перед противоречиями такого простого ума, как мой? Мистер Икс подождал, пока я успокоюсь, а затем продолжил своим обычным тоном:
– Как бы то ни было, когда они попытаются в следующий раз, им не застать меня врасплох…
От этих слов мои слезы разом иссякли.
– Вы думаете, они снова попытаются? Убить вас?
– Ну разумеется. Они задались этой благой целью на нынешний год. Конечно, они больше не станут действовать через вас. Наверно, придумают еще более изощренный способ. Но в моем лице они столкнутся с противником как минимум не ниже себя, если использовать выражение доктора Понсонби.
Я была ошарашена. Признаюсь, когда мой пациент изъявил желание вернуться в Кларендон, я тешила себя надеждой – возможно, нелепой, – что мы сможем все начать сначала. Начнем так, как все должно было сложиться, когда я приехала в это самое место и вошла в эту самую комнату три месяца назад, сотрем все, что произошло потом, – как вычеркивают текст вроде того, что я пишу сейчас: сотрем Убийство Нищих, жестокого Генри Марвела Младшего (он же мистер Игрек), члена «Союза Десяти», заместившего собой беднягу доктора и едва не покончившего с нами, сотрем театр, перевернувший всю мою голову.