— Сэм! На кой хрен ты его выпустил? — вопросил я Бабского, бросив взгляд на Элизабет. Мне показалось, что Стрельцова счастлива. Счастлива еще больше, чем от гонки на «Гепардах».

— Не выпускал, ваша милость! Сам, мерзавец, вырвался! Выбил пробку! Я же флакон в кармане брюк держал — так больно чпокнуло мне прямо по яйцам! Из-за этого я пропустил пару ударов, — он улыбнулся распухшими, окровавленными губами.

— Не бреши! Ты раньше их пропустил. Бегом останови джина. Мой приказ: пусть резвится, но без смертей и больших разрушений, — распорядился я, ощупывая опухшую скулу и повернулся к Элизабет. — Дорогая, ты была великолепна. Со Стрельцовой в драке может сравниться только та же Стрельцова в постели.

— Мой демон, какие приятные сравнения, — она рассмеялась, а я заметил, что баронесса тоже не обошлась без синяков: один проступал на щеке, второй на плече, были ссадины на руках. Все это такие пустяки, которые легко убираются целителями и даже хорошими мазями апотекариев.

В «Ржавом Париже» мы задержались еще на полчаса или немногим больше. После того служба спасения вывезла всех раненых и серьезно пострадавших, зал почти опустел. Остались лишь полицейские, опрашивающие девушек и трех парней крепко избитых парней. Еще в зале задержались две небольшие кампаний, которые в этой милой заварухе не участвовали. Они сидели по другую сторону от эстрады, за рядом перевернутых и разбитых в хлам столиков и диванов — последствия шалостей Нурхама Хоргема Райси. Его мне пришлось вернуть в хрустальный флакон, хотя он принял облик миловидного джина и пытался вести себя максимально доброжелательно с посетителями «Ржавки».

Бабский, прижимая к лицу пакет со льдом, направился к барной стойке и заказал мне еще один коктейль. С некоторым трудом и за щедрую плату уговорил певицу исполнить несколько песен. Вернулся поручик под первые аккорды «Прекрасные вечера Москвы» в сопровождении тучного полицейского, пыхтящего при каждом шаге точно старый эрмимобиль.

— Ваше сиятельство, — страж порядка наклонился над столом, одной рукой приглаживая пышные усы, второй придерживая кожаную папку. — Уж, не сочтите за обиду, на дворянский жетончик взглянуть можно? А то знаете, нам во всем точность важна. В протоколе одно напишу, а там у вас другое значится.

— Без проблем, милейший, — я извлек из кармана жетон и, не выпуская его из руки, сунул усатому под нос. Не хотелось мне светить свою причастность к этой переделке, но приходилось.

— Все-таки граф Елецкий Александр Петрович… Знаем мы вас. Ой, знаем! — полицейский заулыбался, показывая редкие зубы. — Значит, марьинские во всем виноваты? Они вас зацепили?

— Я же все уже пояснил вашему помощнику. Их главный там, как его, Говард, положил глаз на мою невесту, ну и получил в этот глаз от самой невесты. Остальные попутно пострадали, потому как нехер было вмешиваться, — кратко пересказал я суть конфликта. — И избавьте меня от просьб что-либо рассказывать про магию — я уже все пояснил вашему помощнику. Записал он все, что требовалось.

— Ждите завтра важных людей из Надзора Чести и Права. Мы бы рады это дело им не передавать, но уже слишком громко все вышло… — страж порядка как мог, разыграл сожаление. — И хозяин этого заведения очень недоволен. К вам подойти не посмел, а нам высказывал, жаловался. Уж слишком много ему тут поломали. Хорошо хоть без пожара.

— Пусть посчитает убытки и пришлет мне счет — оплачу в двукратном размере, — заверил я, одновременно подумывая, что люди из Надзора Чести и Права завтра вряд ли меня застанут в Москве.

Если не сегодня ночью, то завтра утром я закончу перевод и сразу вылечу на базу «Сириуса». Хотя нет, вру, не сразу: надо успеть навестить маму и Майкла. Все-таки наша экспедиция на Шри-Ланку точно обещала стать непростой, неизвестно насколько мы зависнем на острове. Может, повезет и справимся за день-два, а может застрянем там на неделю и больше.

— А вам, ваше сиятельство, тоже не слабо досталось, — отходя от нашего стола и обернувшись, заметил полицейский. Конечно, он имел в виду, лиловую опухоль вокруг моего глаза.

— Зачем слишком отрываться от народа, — усмехнулся я, чувствуя, что улыбка отдается в лице слабой болью.

Когда полицейский ушел, мои мысли вернулись к предполагаемым срокам экспедиции. Я тут же вспомнил об Ольге. Было очень нехорошо, если я улечу надолго и не увижусь с ней перед началом экспедиции. Как бы она на меня не злилась, надо увидеться с ней. Следовало бы завтра залететь в Пермь, побыть там с Ковалевской хотя бы полдня, быть может, удастся провести вместе ночь. Но тогда… Тогда у меня совсем не останется времени на осмысленный подбор людей в нашу команду.

Я отстегнул эйхос, проверил сообщения. Пришло три новых: от мамы, Ленской и Талии. На них я решил ответить позже, набрал Ковалевскую и сказал:

— Оль, знаю, ты очень сердишься на меня. Я хочу с тобой встретиться завтра и объясниться. По эйхосу — это не разговор. Перед базой, залечу к вам в Пермь. Пожалуйста, скажи, в какое время и где тебе удобно встретиться.

* * *

— Что с вами, ваше сиятельство? — капитан-лейтенант Моравецкий с таинственным теплом поглядывал на княгиню. Он примерно понимал, что с ней и каковы причины ее волнения, всколыхнувшие ментальную ткань. Все это ему было ясно, но хотелось слышать, что Ольга Борисовна ответит. Сейчас менталист чувствовал несравнимое превосходство над этой высокородной красавицей. Да, она княгиня, он всего лишь простолюдин, но благодаря своим талантам он сумел взлететь высоко, и был одним из первых офицеров на «Гекторе», если не по должности, то по влиянию.