Шрифт:
Часть вторая
(296 год Железных Времен)
«Доброе море! – воскликнул Рыбак. – Глубина
Щедро наполнит живым серебром мои сети.
С берега парусу машет рукою жена,
В пенном прибое резвятся дельфинами дети...»
«Грозное море! – вскричала Вдова Моряка. —
Проклята будь ненасытная, злая пучина!
Хищные волны бросаются на берега,
Тщетно в прибое искала я мужа и сына!..»
С шумом катились на берег волна за волной,
К плачу и крикам людей равнодушны от века.
Зло и добро – не жемчужины в бездне морской.
Зло и добро – это дети души человека.
Шаунара Последняя Листва из Семейства ТиршилекВесенний лес переливался, переплескивался за полуразрушенную стену крепости. Зелень буйной пеной вскипела меж бессильно глядящих в ясное небо сухих стеблей бурьяна, брызгами обметала заросли дикой малины и боярышника, укрыла молодыми побегами статуи, пятьсот лет назад рухнувшие с постаментов. Серый плащ засохшего плюща, всю зиму укутывавший древние башни, сменился нежно-зеленым. Веселые дожди доверху наполнили мраморную чашу давно умолкшего фонтана. Ветер дерзко плясал в листве, насмехаясь над руинами, из которых отступили люди, отдав их в добычу лесу.
Но было среди развалин крепости место, куда весна не посмела сунуть свой шустрый лисий нос. Впрочем, ни в одно время года лес не мог похвастать, что проник на окруженную шиповником площадку, выложенную гладкими, аккуратно подогнанными друг к другу плитами. Летние дожди обходили недобрую поляну стороной, осень не мела листвой по черному граниту, снега не прятали выбитую на нем звезду с восемью лучами, покрытую мелкими загадочными значками.
Сама Смерть пять веков осаждала колдовскую поляну, но ступить на нее не могла. Два стража неусыпно охраняли эти плиты – ненависть и жажда мести.
Над гранитом звучали голоса людей, страшная гибель которых давно стала достоянием историков. Голоса спорили, припоминали давние свары, издевались над полузабытыми промахами друг друга, обменивались упреками в постигшем их некогда поражении, дружно посылали проклятия былой соратнице, которая в свое время улизнула из обреченной крепости и теперь – бессмертная гадина! – наслаждалась одни-боги-знают-которой-по-счету жизнью.
Но чаще призрачные голоса умоляюще вопрошали: «Чуткий, ты что-нибудь слышишь? Чуткий, разыскал что-нибудь?»
Иногда им отвечало молчание. Иногда бесцветный голос, шуршащий подобно осенним листьям, повествовал о том, что происходило в разных концах земли. Призраки внимали рассказу о том, как течет жизнь в странах, возникших после их гибели. Это занимало их ненадолго, но не могло принести свободы, возвращения в Мир Людей.
А это и было заветной, яростной мечтой семи давно погибших магов.
Жизнь. Месть. Власть.
Зачем жить, кому мстить, что даст им власть, об этом призраки не задумывались. Такие мысли не помогли бы им удержаться на краю Бездны.
Порой в развалины крепости забредали люди: сбившиеся с дороги путники, ищущие убежища разбойники, охотники за древними сокровищами. Приходили, чтобы стать пленниками воли мертвых магов, но вскоре погибнуть, не принеся пользы своим призрачным господам.
Изредка чародеи, объединившись по двое, по трое, подчиняли себе пролетающую птицу и ее глазами глядели из-под облаков на раскинувшуюся внизу землю, тоскливо высматривая хоть что-нибудь, что помогло бы им вновь почувствовать силу в мышцах и удары сердца в груди. А внизу текла обычная жизнь, равнодушная к тому, что закончилось пять веков назад.
Но в этот день унылое «несуществование» семи призраков вдруг дало резкий крен. Словно повозка, со скрипом тащившаяся по привычной дороге, вывернулась из колеи и понеслась вниз по склону, лихо подпрыгивая на камнях и набирая опасную скорость.
– Я нашел Белесого, – прошелестело над поляной.
Голос был ровен и невыразителен, но в ответ взметнулся ураган восторга.
– Где... да где же?! В какой складке?
– Ага, вижу... точно! Спит, мерзавец!
– Наконец-то!..
– Ящера пустите, Ящера! Это его складка! Ящер, давай ты!..
– С-с-слышу! С-с-сейчас!
Над восьмилучевой звездой взвился столб света. В нем возникла тень чудовища. Огромный, в полтора человеческих роста ящер, посверкивая синеватой чешуей, вскинул голову, распахнул клыкастую пасть так, что видно стало багровое нёбо. Два красных глаза вспыхнули жаркими угольками, на лбу нетерпеливо засиял третий – огромный, изумрудно-зеленый. Из пасти вырвался раздвоенный язык, заметался перед плоским носом.
– С-с-сил недос-с-стает! – просипела жуткая пасть. – Вс-с-се вмес-с-сте!