Шрифт:
Одно из таких мест было здесь и сейчас - музей Де Янг в парке Золотых ворот. Расположенное рядом с эстрадой и аквариумом большое, красивое здание в стиле неоклассицизма было заполнено антиками, огромный зал, тянувшийся от японских чайных садов до тенистых аллей. Каждый раз, поднимаясь по ступеням музея, я попадала в окружение рукотворной красоты: картин, скульптур, доспехов, древних костюмов, да и внешнего вида самого здания.
Все осматривали сокровища музея тихо - и взрослые, и дети. Даже те, кто кричал и суетился снаружи, становились тихими и почтительными, входя в главный зал. Из-за громадных размеров в зале гуляло эхо, и красивый, медленно затухающий стук каблуков по паркетному полу. Красные бархатные ленты петляли между медными столбиками, установленными в четырех футах от картин как напоминание "смотри, но не трогай". Они окружали все экспонаты. Мне же хотелось потрогать картины, почувствовать неровности мазков кисти, и я подходила как можно ближе, чтобы рассмотреть, как лежат краски...
Прямо перед музеем была эстрада, я часто смотрела на игравшие там оркестры. Мне нравилось наблюдать сорок музыкантов со всеми их стульчиками, нотами, темными костюмами или длинными платьями и, конечно, дирижера. Став взрослой, я играла на этой сцене много раз, но у нас были усилители, никаких нот, джинсы и майки - и не было дирижера. Кроме того, вокруг нас шлялись по сцене разнообразные дикие одиночные личности, которые занимались "дерьмоплясом" (термин, которым моя дочь описывает то, как белые дергаются под рок-музыку), курили траву, мяли флаера и всячески взаимодействовали с происходящим. Знала ли я, наблюдая чопорные представления 40-х годов, что тоже буду принимать участие в освобождении эстрады от зажатости... Сегодня там опять играют "респектабельные" оркестры, но рок-группы уже сломали традиции формальности на сцене, ассоциировавшиеся, в основном, именно с воскресными концертами в парке.
Рядом с музеем Де Янг был японский чайный садик. Он представлял собой точную копию тех садиков с обманчиво беспорядочно расположенными деревьями, камнями, ступенями, цветами, растущими, казалось, совершенно бесконтрольно, которые определили японский стиль. Даже в то время, когда мы воевали на Тихом океане, в японских садиках продолжали работать молодые симпатичные японские девушки, одетые в национальные костюмы эпохи Меиджи. Девушки подавали чай и пирожные, обслуживая непрерывный поток туристов и местных жителей, которые, хотя бы всего на полчаса, могли забыть о резне, происходившей на другой половине земного шара.
Еженедельные художественные курсы, которые я начала посещать в 1946 году, собирались именно здесь, в чайном садике. Около десятка пожилых женщин и семилетняя Грейс приносили бумагу, карандаши и за полтора часа пытались поймать и запечатлеть красоту этого места. Ни у одной из нас не было художественных способностей, но все мы хвалили друг друга, в основном, за настойчивость. Если я заканчивала рисунок раньше назначенного времени или просто не хотела больше рисовать, я мечтательно слонялась вокруг и "становилась" пятнадцатилетней гейшей, невозмутимо ожидавшей своего выхода в проработанной древней церемонии.
В семь лет я не только представляла себя в различных ролях, но и перерыла все шкафы и швейные коробки моей матери в поисках нужного костюма и дополнительных деталей к нему. В одном из таких случаев я заставила моих родителей сбегать за фотоаппаратом и, даже если всего лишь на минуту, пересмотреть свои республиканские взгляды.
Я вырезала прямоугольник из черной бумаги и прикрепила его на верхнюю губу - Адольф Гитлер. Взяла отцовские пальто и шляпу, которые, в сочетании с усами, смягчили Гитлера до тогдашнего кандидата в президенты от республиканцев, Томаса И. Дьюи. Плюс к этому, я засунула руку в пальто между второй и третьей пуговицами для наполеоновского вида, завершив таким образом троицу консервативных уродов. Мои родители все равно проголосовали за Дьюи, не смущенные своей с младенчества либеральной дочерью, заполнявшей собой время до появления Морта Сала и Ленни Брюса [3] , которые действительно отымели их во все места.
3
Выдающийся американский сатирик, выступавший с памфлетами, "оскорблявшими общественную нравственность," за что неоднократно привлекался к суду. Умер, как сказано в официальном заключении, от передозировки наркотиков (подозревали, что это - работа спецслужб). О его жизни снят фильм режиссера Боба Фосса "Ленни," где роль Брюса сыграл Дастин Хоффман. Брюсу посвящена также песня группы "The Great Society" под названием "Father Bruce".
Поскольку моим любимым мультяшным героем был Ред Райдер, на свой восьмой день рождения я получила синий велосипед с толстой рамой, фирмы "Schwinn", ковбойскую шляпу и сапоги, два пистолета 38-го калибра с перламутровыми рукоятками в двойной кобуре, клетчатую ковбойку и "Левиса". Так я стала Редом Райдером месяцев на шесть. Потом, на Рождество, я тронула моих родителей до слез, "превратившись" в Деву Марию, укомплектованную белыми картонными нимбами для меня и моей куколки по имени Иисус, белой простыней, обернутой вокруг головы и спадающей к ногам, непромокаемыми подгузниками для Иисуса и тошнотворной благостной улыбочкой, застывшей на моем лице в течение всего представления. Вы можете подумать, что после всего этого я стала актрисой, но идея произносить написанные кем-то строки всегда меня смущала, вплоть до настоящего времени.
Не вкладывай мне в рот свои слова.
К моему нежеланию быть актрисой добавился страх забыть текст. Когда кто-нибудь объясняет ситуацию и дает возможность построить диалог по моему усмотрению, все просто замечательно. Но, к сожалению, производство фильмов - слишком дорогая штука, чтобы предоставлять актерам такую свободу самовыражения.
На выпускном утреннике в четвертом классе я решила умереть. Решение было подсказано "Пер Гюнтом" Эдварда Грига (одной из трех пластинок, составлявших фонотеку моих родителей), где был инструментальный фрагмент, который мне очень нравился. Он назывался "Смерть Азы". Я сперла одну из маминых старых серых занавесок, завернулась в нее и исполнила ненамеренно смешную четырехминутную сцену умирания, катаясь по полу под аккомпанемент печальной музыки. "Это выглядело," - говорила моя мама, - "как пародия на Айседору Дункан". Но она была достаточно деликатна, чтобы держать свои замечания при себе тридцать пять лет, пока я не повзрослела достаточно, чтобы оценить юмор.
Вообще, самым впечатляющим из всех был костюм Алисы в Стране Чудес, сшитый Леди Сью для парада в День всех святых. Я была в том же возрасте (восемь лет), и, в то время, у меня были длинные светлые волосы, поэтому, за исключением излишней пухлости, я замечательно подходила для роли, которую избрала в тот день. Это был второй по степени любимости костюм на День всех святых, а лучший был результатом прихоти природы и моей собственной глупости.
Однажды утром (я училась тогда в шестом классе) я шла в школу и заметила чудесные ярко-красные и желтые опавшие листья. Я собрала огромный букет для учительницы, бежала всю дорогу до школы, чтобы прийти пораньше и удивить ее своим подарком. Надо сказать, что она-таки удивилась. Только почему-то забыла сказать "спасибо"... Как только я вошла в комнату, она сказала: "Грейс, положи листья в мусорное ведро очень медленно, а потом иди домой и попроси маму отвести тебя к врачу".