Шрифт:
«Мы спускаемся в ад… Спускаемся в ад», – думали все, чувствуя запах смолы и серы.
Свет слепил их, они двигались на ощупь, ноги их были изранены, глаза горели. Послышался звон колокольчиков, прошли два верблюда. Это были не верблюды, но призраки, растаявшие в солнечном зное.
– Мне страшно… – прошептал младший сын Зеведеев.
– Мужайся, – ответил ему Андрей. – Разве ты не слыхал: в самой середине ада и находится Рай.
– Рай?
– Сейчас увидишь.
Солнце уже клонилось к западу, горы Моава стали темно-лиловыми, а горы Иудеи – розовыми. Зеницы человеческие постепенно обретали отдохновение. И вдруг на одном из поворотов дороги на глаза путников снизошла прохлада. На глаза и на тела, словно вошли они в прохладную воду. Что это за зелень возникла вдруг перед ними прямо посреди пустыни, откуда взялись здесь журчащая вода, густо покрытые плодами гранатовые деревья и белые, укрывшиеся в тени домики? Воздух благоухал жасмином и розами.
– Иерихон! – радостно воскликнул Андрей. – Нигде в мире нет слаще фиников и прекрасней роз: если даже увядшими их опустить в воду, они оживают.
Неожиданно наступила ночь. Зажглись первые светильники.
– Странствовать, наблюдать наступление ночи, добраться до селения, видеть, как, зажигаются первые светильники, и не иметь ни еды, ни места для ночлега, но положиться во всем на милость Божью и доброту человеческую – вот одна из самых великих, самых искренних радостей в мире, – сказал Иисус, остановившись, чтобы порадоваться этому святому часу.
Деревенские собаки учуяли чужаков и подняли лай. В домах стали открываться двери, оттуда появлялись горящие светильники, искали что-то в темноте и снова возвращались внутрь. Друзья стучались поочередно во все двери, их угощали радушно куском хлеба, горстью фиников, зеленых раздавленных маслин или плодом граната. Они собрали всю эту милостыню, посланную Богом и людьми, уселись в уголке сада, поели, а затем их одолел сон. Всю ночь они чувствовали во сне, как пустыня покачивается и убаюкивает их, словно море. И только Иисус слышал во сне трубный глас и видел, как рушатся стены Иерихона.
Уже близился полдень, когда товарищи, бледные, едва дыша от усталости, добрались до проклятого Мертвого моря. Рыба, несомая течением Иордана, гибла, приближаясь к нему, чахлые кусты стояли по егоберегам, словно скелеты. Неподвижные, густые свинцовые воды. Богобоязненный человек, склонившись над ними, мог бы разглядеть, как в их черных глубинах обнимаются две изгнившие блудницы – Содом и Гоморра.
Иисус поднялся на скалу и огляделся. Пустыня. Земля горела, а горы уже рассыпались во прах. Он взял за руку Андрея и спросил:
– Где же Иоанн Креститель? Я не вижу никого, никого…
– Вон там, за камышами, река становится спокойнее, воды ее образуют заводь, в которой пророк и совершает крещение. Пойдем к нему, я знаю дорогу.
– Ты устал, Андрей, оставайся с другими, я пойду один.
– Он дик. Я пойду с тобой, Учитель.
– Я хочу пойти один, Андрей. Останься.
И он направился к камышам.
Сердце громко стучало. Иисус положил руку на грудь, чтобы успокоить его. Новые стаи ворон появились из пустыни и быстро полетели в сторону Иерусалима.
Вдруг он услышал за спиной чьи-то шаги, обернулся и увидел Иуду.
– Ты забыл позвать меня, – насмешливо улыбнувшись, сказал рыжебородый. – Пришел самый трудный час, и я желаю быть рядом с тобой.
– Идем, – сказал Иисус.
Они шли молча: впереди – Иисус, позади – Иуда. Они раздвигали камыши, и ноги их вязли в прохладной речной тине. Вспугнутая черная змея выползла на камень, подняла голову, прижавшись одной половиной тела к камню, а другой вытянувшись в воздухе, и, шипя, смотрела на них игривыми глазками. Иисус привстал на носках и дружелюбно, словно для приветствия, протянул к ней руку. Иуда занес было свою дубовую палицу, но Иисус остановил его движением руки:
– Не тронь ее, брат Иуда. Кусая, она ведь тоже исполняет свой долг.
Зной усиливался. Дувший от Мертвого моря южный ветер нес тяжелый запах падали. И тогда они наконец услышали приглушенный гневный голос. В какой-то миг удалось разобрать отдельные слова: «Огонь… Секира… Древо бесплодное…» А затем уже громче: «Покайтесь! Покайтесь!» – и сразу же – голоса и плач, издаваемые огромной толпой.
Иисус шел медленно, крадучись, словно подбираясь к звериному логову, раздвигая камыши. Шум нарастал. И вдруг, чтобы не закричать, он закусил губу. На возвышавшейся над водами Иордана скале стоял на тонких, словно тростинки, ногах то ли человек, то ли насекомое, то ли ангел Голода. А может быть, Архангел Мщения? Люди, словно рокочущие волны, покрывали скалы. Арабы с накрашенными ногтями и веками, халдеи с толстыми медными кольцами в носу, израильтяне с засаленными локонами, свисающими подле уха…
Он взывал к ним с пеной на устах, и южный ветер колыхал его, словно тростник.
Покайтесь! Покайтесь! Наступил День Господень! Падите наземь, грызите песок, вопите! Молвил Господь Всемогущий: «В тот день Я велю солнцу зайти в полдень, сокрушу рога молодого месяца, пролью мрак на небо и землю. Смех ваш обращу Я во плач, а песни – в причитания, дуну, и все украшения ваши: руки, ноги, носы, уши, волосы – все опадет!»
Иуда порывисто шагнул вперед, схватил Иисуса за руку: