– Нет, распни его!
– опять забесновалась толпа.

Курочкина вновь охватило отчаяние.

– Все эти вопросы не по моей специальности! закричал он, адресуясь непосредственно к Пилату.
– Я же историк!

– Историк?
– переспросил Прокулл.
– Я тоже историк. Может быть, ты мне напомнишь, как была укреплена Атлантида от вторжения врагов?

– Я не занимался Атлантидой. Мои изыскания посвящены другой эпохе.

– Какой же?

– Первому веку.

– Прости, я не понял, - вежливо сказал Прокулл.
– О каком веке ты говоришь?

– Ну, о нынешнем времени.

– А-а-а! Значит, ты составляешь описание событий, которые произошли совсем недавно?

– Совершенно верно!
– обрадовался Курочкин.
– Вот об этом я вам и толкую!

Прокулл задумался.

– Хорошо, - сказал он, подмигнув Пилату, - скажи, сколько легионов, по скольку воинов в каждом имел Цезарь Гай Юлий во время первого похода на Галлию?

Курочкин мучительно пытался вспомнить лекции по истории Рима. От непосильного напряжения у него на лбу выступили крупные капли пота.

– Хватит!
– сказал Пилат.
– И без того видно, что он никогда ничему не учился. В чем вы его еще обвиняете?

Киафа снова выступил вперед.

– Он подбивал народ на неповиновение Риму, объявил себя царем иудейским.

Прокуратор поморщился. Дело оказывалось куда более серьезным, чем он предполагал вначале.

– Это правда?
– спросил он Курочкина.

– Ложь! Чистейшая ложь, пусть представит свидетелей!

– Почему ты веришь ему, в не веришь мне?!
– заорал Киафа.
– Я как-никак первосвященник, а он проходимец, бродячий проповедник, нищий!

Пилат развел руками.

– Такое обвинение должно быть подтверждено свидетелями.

– Вот как?!
– Киафа в ярости заскрежетал зубами.
– Я вижу, здесь правосудия не добьешься, придется обратиться к Вителлию!

Удар был рассчитан точно. Меньше всего Пилату хотелось впутывать сюда правителя Сирии.

– Возьмите этого человека!
– приказал он страже, отводя взгляд от умоляющих глаз Курочкина.

x x x

Иуда провел ночь у ворот претории. Он следовал за Курочкиным к дому Киафы, торчал под окнами у Анны и сопровождал процессию к резиденции прокуратора. Однако ему так и не удалось ни разу пробиться сквозь толпу к Учителю.

В конце концов, выпитое вино, волнения этого дня и усталость совсем сморили Иуду. Он устроился в придорожной канаве и уснул.

Проснулся он от жарких лучей солнца, припекавших голову. Иуда потянулся, подергал себя за бороду, чтобы придать ей более респектабельный вид, и пошел во двор претории, надеясь что-нибудь разузнать.

В тени, отбрасываемой стеной здания, сидел здоровенный легионер и чистил мелом меч.

– Пошел, пошел отсюда!
– приветствовал он апостола.
– У нас тут не подают!

Смирив гордыню при виде меча, Иуда почтительно изложил легионеру свое дело.

– Эге!
– сказал тот.
– Поздно же ты о нем вспомнил! Теперь он уже... Легионер заржал и красочно воспроизвел позу, которая впоследствии надолго вошла в обиход как символ искупления первородного греха.

Потрясенный Иуда кинулся бегом к Лобному месту...

x x x На вершине холма стояло три креста. У среднего, с надписью "Царь иудейский", распростершись ниц, лежал плачущий Симон.

Иуда плюхнулся рядом с ним.

– Рабби!!

– Совсем слаб твой рабби, - сказал один из стражников, рассматривая снятые с Курочкина доспехи.
– Еще и приколотить как следует не успели, а он сразу того...
– стражник закатил глаза, - преставился!

– Со страха, что ли?
– сказал второй стражник, доставая игральные кости.
– Так как, разыграем?

– Давай!

Иуда взглянул на сморщенное в смертной муке бледное лицо Учителя и громко заголосил.

– Ишь, убивается!
– сказал стражник.
– Верно, родственничек?

– Послушайте!
– Иуда встал и молитвенно сложил руки.
– Он уже все равно умер, позвольте нам его похоронить.

– Нельзя. До вечера не положено снимать.

– Ну, пожалуйста! Вот, возьмите все, только разрешите!
– Иуда высыпал перед ними на землю деньги, вырученные за осла.

– - Разрешить, что ли?
– спросил один из стражников.

– - А может, он и не умер еще вовсе?
– Второй служивый подошел к кресту и ткнул копьем в бок Курочкина.
– Пожалуй, помер, не дернулся даже. Забирай своего родственничка!