Древневосточная литература Автор неизвестен -
Шрифт:
— Я терпел несправедливость больше десяти лет. Сколько уездных начальников сменилось здесь за это время, но ни один из них не пожелал вникнуть в суть дела. Каждый боялся попасть в опалу к сильным мира сего. Только достопочтенный Лу Гаоцзу не успел приехать в наш уезд, как сразу же понял, что на меня была возведена напраслина, и тотчас же освободил меня. Если бы это не был человек исключительных талантов и необычайной смелости, разве он смог бы так поступить? Если бы я сейчас захотел одарить его за все, что он для меня сделал, об этом можно было бы сказать словами мудреца Конфуция: «Древние люди поняли меня, я же не понимаю древних людей». Как же я могу так поступить?!
Так он и отправился с пустыми руками. Но почтенный Лу Гаоцзу, зная, что Лу Нань — человек талантов необычайных, не только на это не обиделся, но пригласил поэта в свои внутренние покои. Увидев начальника уезда, Лу Нань не стал перед ним на колени, а только низко поклонился ему, и, хотя начальнику уезда поведение гостя показалось странным, все же он ответил ему поклоном. По приказу хозяина слуги поставили стул для Лу Наня сбоку от кресла начальника уезда.
Читатель! Ну подумай, не странно ли: Лу Нань, которого давно все считали преступником, был освобожден из тюрьмы только благодаря Лу Гаоцзу, тот, можно сказать, вторую жизнь ему подарил; да за такую милость не только кланяться до земли надо, а и голову о землю разбить — и то не жалко!
Если бы Лу Нань посмел только поклониться и не стать на колени перед другим каким-нибудь правителем уезда, то такое нарушение приличий уж наверняка вызвало бы недовольство начальника. А вот начальник уезда Лу Гаоцзу не только не придал этому никакого значения, но, напротив, предложил гостю сесть рядом с ним: все это свидетельствовало о его безграничном великодушии и безмерной любви к ученым. Можно ли было предположить, что Лу Нань, посаженный рядом с хозяином, еще останется недовольным и скажет:
— «Отец и мать нашего народа» видит во мне только приговоренного к смерти преступника, а не просто Лу Наня.
Услышав этот *упрек , начальник уезда поднялся со своего места и снова стал приветствовать поэта; отдав столько поклонов, сколько следовало по отношению к почетному гостю, Лу Гаоцзу промолвил: «Это моя вина», и сразу же уступил поэту почетное место.
Гость и хозяин, восхищаясь обществом друг друга, беседовали на различные возвышенные темы и жалели лишь о том, что им не довелось встретиться раньше. Вскоре начальник уезда и поэт стали большими друзьями.
Как в древности дивились все *Фэн И , Стоявшему у дерева безмолвно, Так ныне поражает нас Лу Нань, Лу Гаоцзу посмевший прекословить. Несчастного, что утром был в канге, Уж вечером принять, дать место гостя — Так может поступить лишь человек С широким, словно небо, благородством.Рассказ на этом не кончается. Расскажу здесь еще о том, что Ван Цэнь, бывший начальник уезда Цзюньсянь, прослышав о том, что Лу Гаоцзу освободил Лу Наня, возмутился и попросил своего друга, одного из доверенных лиц начальника провинции, устроить так, чтобы начальник провинции послал императору протест против освобождения Лу Наня. Начальник провинции, взявшись за это дело, внимательно изучил все документы, относящиеся к тому периоду, когда Ван Цэнь был начальником уезда. Убедившись в том, что Ван Цэнь из-за личной обиды осудил ни в чем не повинного человека, начальник провинции написал об этом донесение императору. Вскоре пришел императорский указ, по которому Ван Цэнь был отстранен от должности и получил отставку. Начальник провинции попрежнему остался в своей должности, а Лу Гаоцзу это дело даже и не коснулось.
В период, когда происходили все эти события, Тань Цзунь уже не служил. Он жил у себя на родине и занимался тем, что составлял просителям разные жалобы. При этом он брал бумаги только у тех, кто ему давал большие деньги и отказывал тем, кто давал поменьше. Когда начальник уезда Лу Гаоцзу узнал, какими грязными делами занимается в его уезде Тань Цзунь, он сообщил об этом в область. Тань Цзунь был заключен в тюрьму, а затем выслан на дальние границы Китая.
Лу Нань говорил, что только теперь он по-настоящему ожил. Поэт уже окончательно бросил всякие мысли о служебной карьере, целиком предался вину и стихам. Хозяйство его мало-помалу приходило в запустенье, но это его ничуть не тревожило.
Скажу еще, что Лу Гаоцзу, занимая пост начальника уезда, служил бескорыстно, ни от кого не брал ни гроша, любил народ, как своих детей, умел отличать, что выгодно для народа, что плохо. Он раскрывал все преступные дела, так что воры и мошенники в страхе трепетали перед ним, и вскоре от грабежей и разбоев в уезде не осталось и следа. В уезде о Лу Гаоцзу говорили как о святом, и слава о нем донеслась до столицы. Вскоре Лу Гаоцзу получил назначение в Нанкин, и только потому, что он не прислуживался и не унижался перед влиятельными людьми, он получил в столице сравнительно небольшую должность помощника управляющего Палатой обрядов.
Когда Лу Гаоцзу покидал уезд, жители уезда, не желая отпускать своего начальника, как говорится, висли на оглоблях и ложились поперек дороги, а плач стоял по всему пути. Жители провожали своего начальника больше, чем за сотню ли, а Лу Нань проводил его за пятьсот с чем-то ли.
Начальник уезда и поэт долго не могли распрощаться друг с другом, но в конце концов, всхлипывая и вздыхая, расстались.
Впоследствии Лу Гаоцзу получил повышение по службе и стал занимать пост управляющего Палатой чинов в Нанкине. Лу Нань к этому времени совсем разорился и переехал в Нанкин, где надеялся получить приют у Лу Гаоцзу. Последний принял поэта как дорогого гостя. Каждый день поэт получал от своего друга тысячу монет на вино и мог свободно бродить по окрестностям Нанкина, любуясь природой. Всюду, где он только ни бывал, он оставлял на память о себе стихи. Стихи эти доходили до столицы, и их читали друг другу наизусть.