— Я что-то не пойму, что за стиль использует... э... молодой человек? — наконец проговорил один из них.

— На мой взгляд, чересчур много агрессии, — безапелляционно заявил другой.

— А по мне, здесь больше философии, чем живописи, — повернулся к Коротичу третий.

Вечером, когда Никита рубил топором свои работы во дворе бабушкиного дома, ему все время казалось, что из них вот-вот брызнет кровь. Ему даже слышались с каждым ударом тихие стоны и приглушенные вскрики.

Маргарита Александровна, стоя у окна и наблюдая за внуком, тихо плакала. В глубине души она понимала, как с каждым ударом топора ее внук становится взрослее, правильнее, становится настоящим. “В деда, в деда пошел Никитушка, — думала старушка. — Видно, пока не его время, не его час...”

В аэропорту города Салехарда Никиту и Андрея встретил худощавый парень лет тридцати, который представился фотокорреспондентом местной газеты “Красный Север” Юрием Пилипенко. Он должен был сопровождать свердловчан до поселка Белоярский, заснять то, что гости попросят, и обратно. Познакомившись, ребята уселись в редакционный уазик и минут через двадцать были в речном порту. А еще через час любовались панорамой полярного городка с борта двухпалубного теплохода “Механик Калашников”.

Никите повезло с компанией. Андрей с Юрием непрерывно что-то рассказывали, спорили, в чем-то убеждали друг друга. На столике мелко подрагивала батарея пивных бутылок, среди которых огромными золотыми слитками лежала копченая рыба муксун. За окнами проплывали плоские берега.

К месту и не к месту Никита кивал то одному рассказчику, то другому, думая о своем. На этот раз он был уверен, что его ждет открытие, которое изменит его отношение к искусству и приоткроет завесу сокровенного. Но проскакивали и довольно простые мысли — может, судьба всего-навсего дарит ему возможность передохнуть, окунуться в полярную экзотику, залечить рубцы в душе.

Часов в восемь утра судно мягко ткнулось носом в берег и стихло. Ставшая привычной вибрация прекратилась, наступила тишина, которая и разбудила ребят.

— Эй, командировочные, просыпайтесь, Белоярский, — засуетился Пилипенко, собирая недопитое пиво и оставшуюся рыбу.

Несмотря на ранний час, казалось, весь поселок пришел встречать очередной рейс “Механика Калашникова”. Стайками носились с места на место дети, не шелохнувшись, обелисками стояли старички с палочками. С бигуди на головах, в пальто с меховыми воротниками и домашних тапочках пришли барышни. Отдельной группой совсем в стороне присели на полянке аборигены — ненцы.

Никита сразу обратил на них внимание и загорелся интересом, ему хотелось рассмотреть их получше, поговорить.

— Здравствуйте, Николай Андреевич! — еще с трапа прокричал и помахал рукой Юрий кому-то из пестрой толпы. Как потом оказалось, это и был сам директор зверо-оленеводческого совхоза “Белоярский” Бабкин — довольно молодой, невысокого роста, с белозубой улыбкой во все лицо.

После приветствий и представлений Бабкин повел гостей сначала в контору — низенькое длинное здание рядом с пристанью. Показал знамена, грамоты, кубки, призы, завоеванные в соцсоревнованиях. Сводил гостей и на звероферму, где выращивались сотни чернобурых и платиновых песцов. Зашли в пошивочную мастерскую, где шились меховые шапки, унты и другие изделия из оленьего и песцового меха. Лишь к обеду Бабкин повел гостей к себе домой. За время экскурсий поспела баня, которую ловкий паренек лет семнадцати, сын директора, успел истопить. После бани началось застолье.

Пилипенко еще по дороге с легкой иронией и завистью называл его князьком, наподобие дореволюционных туземных властителей, что правили в этих краях.

И теперь, сидя за длинным столом, распаренный и обласканный радушием и вниманием хозяев Никита не верил своим глазам. Стол ломился от яств. Три тазообразных блюда до краев были наполнены икрой. В одном была черная осетровая, в другом оранжевая икра щекура и в третьем опять черная, но со сливками. На длинных деревянных тарелках лежали два запеченных осетра длиной в добрый метр. Две высоченных горы оленьих языков дымились между блюдами. Груда ароматнейших свежекопченых оленьих ребрышек, нежных и хрупких, от одного вида которых текли слюнки.

— Не стесняйтесь, гости дорогие, как говорится, чем богаты... Горяченькое, пироги и прочее будет позже. А сейчас говорите, что пить будете? — Бабкин не переставал широко улыбаться и излучать самое искреннее радушие.

— Может, водочки? — предложил Пилипенко, оглянувшись на товарищей по командировке.

— Ну что ж, водочки так водочки. Сергей, — повернулся он к сыну, — неси.

Через пару минут паренек внес ящик “Столичной”. Бутылки были матовые от инея.

— Я их в мерзлотнике держу, в вечной мерзлоте. А может, строганинки, морского омулечка или речного муксунчика, а? С холодной водочкой в самый раз. Да вы говорите, что надо, найдем, не сомневайтесь. Поищем и найдем, — с лица хозяина не сходила голливудская улыбка.

Все, что бы ни пробовал Никита, вызывало его восторг. Особенно понравились ребрышки. Никита медленно обгладывал мясо, хрустел упругими хрящиками, заедая их мороженой морошкой. Сочетание было удивительным. Хозяйка стала вносить пироги. Здесь были и рыбные, и мясные, и с грибами, и с печенью... Однако, не попробовав и половины блюд, Никита с сожалением понял, что все же наступил предел.

На следующий день лишь к обеду все собрались в кабинете директора. Андрей брал интервью, Юрий снимал Бабкина на фоне знамен и почетных грамот, а Никита делал наброски портретов будущего депутата Верховного Совета. Поскольку поездка, как считал Никита, была для него практически коммерческая и в кармане лежал приличный аванс, то он принялся сразу за главный портрет — “Товарищ Бабкин на рабочем месте”. В договоре значились еще две картины — “Товарищ Бабкин среди оленеводов” и “Товарищ Бабкин в кругу семьи”.