Сейчас, в начале лета, пышно цветет шиповник, цветет колючий кустарник, покрытый сплошь одуряюще пахнущими белыми розочками, цветет жасмин. Он вспомнил вдруг, что любил это время года. Любил июнь, бордовые пионы на клумбе, выложенной по краю половинками красных кирпичей, любил запах жасмина и белых роз. Откуда он все это любил? И где?

— Ну, узнаешь что-нибудь? — напряженно спросил Свистунов.

— Кажется, да. Я здесь был.

— Конечно, был. Всю последнюю неделю сюда ходил, как на работу. В свободное от бесед с Хайкиным время. Смотри, как эта бабушка на тебя глазеет!

— Доброго здоровьишка! — услышали они из-за новенького, еще не покрашенного забора. Оттуда тянуло запахом свежей щепы и опилок.

— Здравствуйте, бабуля!

Свистунов решительно потянул друга в ее сторону. Ему же идти к бабуле отчего-то не хотелось. Сейчас опять услышит про себя что-нибудь злое, неприятное.

— Домик-то ваш? — спросил Свистунов, кивнув на кирпичный двухэтажный особняк. Не самый шикарный на этой улице, но весьма внушительный.

— Чегось?

— Домик-то, говорю, вам, бабушка, такой отстроили?

— А ты кто такой будешь? — подбоченилась бабулька. — Налоговая инспекция?

— Налоговая тебя посетит, если следственным органам помощь не окажешь, — ощерился Руслан. А бабулька вдруг глянула на него, следователя Мукаева, и в испуге закрыла рот ладошкой:

— Батюшки, не признала! Никак, сызнова следователь ко мне?

— Да, — нехотя кивнул он головой.

Хозяйка сразу же засуетилась:

— Чайку не хотите ли? А домишко не мой, нет. Зять построил. Заместо прежней халупы. В Москве он. С дочкой. А здесь, значит, отдыхают. Вот выходной будет, и нагрянут. С компанией, это уж как водится. Мясу на костре жарить. Добро переводить. Вот завтра и нагрянут.

— Чаю мы не хотим, — вздохнул Свистунов. — Не до чая. Значит, эта личность вам знакома?

Капитан полуобернулся в сторону друга. Бабка согласно закивала головой:

— Знакома, знакома. Как же! Только я уж говорила: ничего не знаю.

— Что, и машины крытые отсюда никогда не выезжают? — усмехнулся Руслан. — Из Нахаловки?

— Как не выезжают? И от меня выезжают. Материал-то все привозят. Строятся-то, почитай, в каждом доме.

— Строятся, значит. А в какой дом этот гражданин, то есть следователь Мукаев Иван Александрович, заходил примерно полтора месяца назад, в конце апреля, в среду, тоже не припомните?

— А мне, милок, что понедельник, что среда, все едино. Старая я. В церкву только по воскресеньям хожу. Но это колокольный звон подскажет. Как зазвонили к заутрене — значит, пора. Али к вечерне.

— Господу, значит, молишься?

— А как же, милок? Молюсь. За дочку молюсь. Как не молиться-то? Детей-то Бог не послал. Мужа послал, денег много послал, а вот утешения на старости лет ни ей, ни мне. Утешаются вот: строят. Построят — сломают, потом сызнова строят. А я в церкву хожу. Все Господа спрашиваю: за что, мол? Молчит, окаянный. Ох, прости, Боже, душу мою грешную! — Бабка несколько раз быстро-быстро перекрестилась. — Видать, как призовет, так и укажет за что… А про эту личность сказала бы, да умолчу.

— Почему же? — выдавил наконец он из себя. Выдавил с трудом, потому что понял: дальше услышит неприятность. Так оно и вышло:

— А ты, милок, сам должен понимать. Оно, конечно, дело следственное. Но из чужих окон вылезать по ночам — это как-то не по-людски.

— Из каких это я вылезал окон? — хрипло спросил он.

— Не ведаю из каких.

— Не знаете, а говорите.

— Люди говорят. А люди врать не будут. Я-то сплю ночами-то.

— А кто не спит?

Бабулька поджала высохшие губы. Покачала головой.

— Пойдем, — потянул он за рукав Руслана. И повторил: — Пойдем.

Свистунов не стал спорить, сказал хозяйке «до свидания» как можно вежливее, зашагал вслед за другом прочь от новенького забора. Он шел по улице и все ждал: сердце подскажет. Нет, не сердце — ноющая боль в голове. Не подсказало, не заболело, зато в окне одного из домов, на втором этаже, он увидел очень красивую женщину. И отчего-то задержался. Уж очень странно женщина на него смотрела. Испуганно и с ожиданием. Он остановился, поднял голову, улыбнулся:

— Мы знакомы?

У нее были белые, ну совершенно белые волосы. Тонкие, длинные пальцы, в пальцах сигарета. Глаза голубые, большие. Лицо странно бледное, а брови и ресницы угольно черные. Он еще подумал, что женщина красива, как вампирша. Какой-то неестественной, словно нарисованной по мертвому красотой. Но красива. Что, еще одна красавица в его жизни? Не многовато ли?

— Мы знакомы? — повторил он.

Женщина оглянулась назад, в комнату, потом выбросила окурок в окно. Окурок перелетел через забор, упал рядом. Отошла и исчезла в глубине. Он постоял, подождал. Руслан Свистунов нагнулся зачем-то, поднял окурок. Сказал задумчиво: