— Не-е-ет, — Лаптев отрицательно помотал головой, — больно очень.

— Тогда лежи. Дубляков, наложишь шину, ногу портянкой замотай, чтобы не отморозил, понял?

— Понял, что я, дурак, что ли?

— Вокруг себя осмотрелись? — спросил лейтенант, имея в виду прощупывание почвы шомполами. Никто ему не ответил, но он и не ждал ответа, так напомнил, на всякий случай. Вдруг кто забыл?

— Товарищ лейтенант, — Поляков, укладывая радиостанцию, загремел антенной. — «Центр» передал приказ: до утра оставаться на месте. Утром выдвигаться с инженерной разведкой.

— Хорошо. Всем оставаться на местах. Вправо — влево никаких движений. Всем ясно? — наступившее молчание было красноречивее всех слов. Три подрыва за несколько часов — это слишком. Андрей, пренебрегая опасностью, вернулся на свое место в походном порядке группы. На душе было погано. Три подрыва действительно слишком много для одного дня. Почему так произошло? Оттого, что местность оказалась сплошь минированной или же была допущена ошибка при выборе маршрута движения? Раздумывая над этими вопросами, Андрей достал и расстелил на земле коврик. Положив автомат рядом, присел на его быстро согревающуюся поверхность. Взгляд Соколова устремился вверх в далёкое небо. В волнениях он и не заметил, как небо очистилось, ветер стих и теперь в просветах между вершин деревьев мелькали серебряно-золотистые звёзды. Андрей откинулся на спину и закрыл глаза. Но сна, даже малейшего его отблеска, не было. Сегодняшние подрывы стоили того, чтобы сильно подумать. Подумать, чтобы затем подобное больше не повторилось никогда.

В тревожных размышлениях и ожиданиях прошла ночь. Пришедший с севера холод слегка посеребрил изморозью листья деревьев. И едва над горизонтом показалось солнце, промерзшие, уставшие разведчики продолжили свой путь. Шли медленно. В головняке колонны двигался начальник инженерной службы отряда лейтенант Кривенский, в руках он держал миноискатель. Иногда в его наушниках раздавался предостерегающий писк, и тогда он забирал в сторону, обходя подозрительное место. К одиннадцати утра спецназовцы вышли к месту эвакуации. Их уже ждали. Бронированные «Уралы» стояли, развернувшись в сторону ПВД, готовые в любую минуту тронуться в обратный путь. Андрей угрюмо помахал рукой сидевшему на БТРе, ещё вчера вернувшемуся с боевого задания, Гордееву, и приказал бойцам загружать в «Урал» раненого. Говорить не хотелось. В душе черным осадком шевелилась боль. Собственной вины за случившееся он не чувствовал, но и отрешиться от мысли, что хоть что-то можно было сделать по-другому, не мог….

В ПВД царила нездоровая суета. Раненых бойцов отвезли в госпиталь. Степанцова — в морг. Андрей, сдав оружие в оружейку и оставив Царькова за старшего, отправился в штабную палатку на совещание.

Нельзя сказать, что комбат был в ярости, но блек его глаз смутно подсказывал, что он, мягко сказать, пребывал не в лучшем расположении духа.

— Мне кажется, что некоторые не до конца осознали всю серьёзность сложившейся ситуации, — комбат начал без всякого предисловия. — Три подрыва за одно боевое задание… — майор Хворов выдержал паузу, давая понять весь драматизм ситуации. — Если вы начнёте терять людей в таком темпе, у вас уже к середине зимы не останется личного состава. Вам хочется ходить где удобнее и где легче? Я вам устрою легкую жизнь. Ещё один подрыв — и будете каждый день марафон вокруг ПВД наворачивать.

За столом царило непривычное молчание. Многие из офицеров понуро опустили голову. В словах комбата было достаточно правды, чтобы многие почувствовали собственную вину за случившееся. От подрыва на мине никто не застрахован, но комбат прав, три подрыва — это действительно перебор. Тем временем Хворов продолжил:

— Я не снимаю вины и со старших офицеров, в том числе и с себя. Если командир группы допустил ошибку, значит на каком-то этапе не доработали мы. Завтра же проведём инструкторско-методическое занятие с командирами групп, заострив особое внимание на ведение поиска в сложных условиях минной войны. Нельзя недооценивать противника. Противник имеет значительный опыт ведения этой войны, его инструкторами являются лучшие иностранные и, чего скрывать, наши российские специалисты, в том числе и бывшие спецназовцы ГРУ. К их услугам хорошее материальное обеспечение. Но мы били и будем бить их впредь, но при этом мы должны избежать неоправданных потерь. Сохранить солдат — это один из самых важных приоритетов в нашей работе. — Он замолчал и некоторое время сидел, словно раздумывая, затем поднялся и, отодвинув стул, вышел из-за стола. — А сказал я вам это для того, чтобы могли сегодня хорошенько поразмыслить над моими словами, чтобы уже завтра на занятиях не считать ворон, а слушать, что будут вам рассказывать более опытные офицеры. Пожалуй, на этом закончим. У меня всё, все свободны…

Инструкторско-методическое занятие растянулось на два дня. Жизнь в отряде потекла в привычном русле. И снова потянулись бесконечные боевые выходы.

Жиденькая цепочка спецназовцев медленно уходила в горы. Сгибаясь под тяжестью рюкзаков, ощетинившись во все стороны стволами, группа Шахмедзянова преодолела распадок и затерялась в изумрудных тенях леса.

Встав одной ногой на подножку «Урала», старший автоколонны замполит капитан Орлов проводил взглядом последнего из идущих в горы разведчиков и махнул рукой.

— На базу.

Повинуясь его жесту, командир третьей группы второй роты лейтенант Крынкин, на этот раз командовавший боевым охранением, ухватился за поручень стоявшего на обочине БТРа и, не оборачиваясь, проорал:

— По машинам!

Распластавшиеся средь придорожных ям и кустов бойцы охранения не заставили себя долго ждать и, в считанные секунды вскарабкавшись на машины, расселись по своим местам. Крынкин окинул взглядом пыхтящую моторами технику и удовлетворённо хмыкнув, уселся на башню.

— Трогаем, — одними губами пробормотал он и, устраиваясь поудобнее, слегка поёрзал по положенной на башню подушке. «Броня» взревела мотором и хрустя изношенными приводами медленно тронулась с места. Крынкин приладил поудобнее автомат, поправил на голове оливковую бандану и, слегка прикрыв глаза, подставил лицо потоку холодного встречного ветра.

Темно-зелёная листва поднимающегося над хребтом леса пугающе холодной тенью падала на плечи, заставляя сердце биться в тисках непонятной тоски. Колючая, мрачно-скользкая от постоянного переизбытка влаги, природа, казалась на мгновение задержавшемуся на открытом участке капитану Зурскому такой же враждебной, как и шастающие в этих местах «борцы за независимость Ичкерии». Постояв немного и проводив взглядом ускользающую за поворот колонну, Зурский отогнал неприятные мысли, на мгновение охватившие его сознание, и быстрым шагом нагнал уходящую вверх по склону группу. Но плохое настроение не исчезло, что-то тяжелое давило на сердце, наваливаясь дополнительной тяжестью на и без того перегруженные ноги. Нестерпимо хотелось курить. Мысли об этом терзали Зурского с самого утра. Стоило только покурить и, казалось, опасности предстоящего выхода развеялись бы в сигаретном дыму, а едва начавшийся день промелькнул бы как единая минута. Но Зурский, скрепя сердце, гнал от себя подобные мысли. Перед выходом он выбросил в туалетную яму едва начатую, купленную накануне пачку. А на плацу тщательно проверил имущество бойцов, оставив без курева и их. Сам он на боевом задании никогда не курил и другим не давал. Но сейчас, когда тело только начало наполняться адреналином, предвосхищая таящуюся в сгущающихся ветвях и тени леса опасность, он почувствовал, что одна затяжка ему бы не помешала. Но где он и где та затяжка? Зурский сплюнул под ноги, в очередной раз мысленно выматерил лейтенанта Шахмедзянова, из-за чьей тупости ему, заместителю командира роты, своё сполна отвоевавшему и по горло сытому военной романтикой, приходилось таскаться на Б/З с его группой, перелез через поваленное на пути бревно и, наконец достигнув своего места в походно-боевом порядке, вклинился в общую колонну.