Шрифт:
– Итак, господа, – Вангувер появился в зале, и публика, словно по мановению волшебной палочки, стихла в единый миг. – Я имею честь видеть вас на моем представлении. Я попросил бы. – Вангувер обвел зрителей улыбчивым взглядом, словно выбирая, и остановил свой взор на хорошенькой княжне Долгорукой. Он обратился к ней с просьбой: – Я попросил бы вас помочь мне.
Княжна зарделась, но все же вышла на импровизированную сцену. Вангувер усадил ее на стул.
– Я попрошу вас держать руки перед собой.
Долгорукая вытянула ладони и улыбнулась в предвкушении чего-то необычного. Вангувер накинул на них платок, затем взял изящную золотую шкатулку, открыл ее и продемонстрировал публике, что та пуста. Снова закрыл и отдал в руки барышни, накрытые платком. Неспешно соединив концы ткани, он взял у ассистентки с подноса алую ленту и перевязал ею платок. Получился изящный узелок, который ни на миг не покинул рук княжны. Вангувер снова обратился к Кэт, и та протянула ему ножницы, фокусник сделал ими пару движений в воздухе и передал даме.
Долгорукая самолично разрезала узел, концы платка упали, но ничего необычного не произошло – шкатулка обнаружилась на своем прежнем месте. Публика начала недовольно перешептываться, не понимая, где же обещанные чудеса. Вангувер улыбнулся, взял из рук княжны шкатулку и открыл. На этот раз не птица, а мышь вылезла из нее. Княжна оторопела: если бы знала она, какой сюрприз таит предмет, что так долго держала она в своих руках, то ни за какие сокровища мира не согласилась бы принимать участие в представлении. Она до смерти боялась мышей. Долгорукая зажмурила глаза, негромко, насколько позволял придворный этикет, взвизгнула, вскочила со стула и бросилась к батюшке, что заливисто смеялся в первом ряду кресел.
Андрей Иванович, сидевший рядом, и сам был немало восхищен увиденным. Ну? Как на этот раз объяснит Самойлов секрет фокуса? Неужели мышь тоже за нитку была привязана? Он оглянулся в поисках Ивана и заметил, что тот вовсе не на Вангувера смотрит, а разглядывает стены гостиной. Почти ежедневно является он сюда для доклада, а тут словно впервые увидел.
Самойлов действительно разглядывал гобелен. Все дело в том, что чем-то он напоминал шпалеру покойного графа Орлова, от которой злоумышленники, проникшие через камин, отрезали кусок. Иван протолкнулся ближе к стене. Ну точно, и на этом ковре тоже была изображена сцена охоты. Но если на орловском красовались изящная всадница и ее свита, то здесь огромный медведь стоял на задних лапах, окруженный собаками. Иван обернулся на Егора и увидел, что тот напрочь забыл о служебном долге. Расплылся в блаженной улыбке и, словно дитя малое, не мог оторвать глаз от мышонка, что бегал по руке Вангувера.
– Ты что сюда пришел фокусы смотреть? – зашептал с укором Самойлов и вывел Егорку из залы.
– Так, ваша милость, я такого никогда не видел.
Егорка и впрямь увлекся представлением, забыв о главном: запомнить рисунок гобелена в доме Ушакова, дабы потом найти схожее изображение в торговом доме. Там тогда хранились копии гравюр. По ним придворные тогда часто заказывали себе и гобелены, и картины. Мы обыскали немало пыльных полок, прежде чем нашли то, что стало впоследствии разгадкой тайны гобеленов. Эта гравюра изображала рисунок, который впоследствии был разбит на несколько фрагментов. Любопытно, что один из них висел в доме у графа Орлова, а другой – у Ушакова, хотя вместе они были единой картиной.
Глава VII,
о гневе Ушакова и его прозрении
Иван почти не спал всю ночь, пытаясь сопоставить факты. Рано поутру отправился в гости к Вангуверу, да ему сообщили, что тот еще вечером покинул постоялый двор. Ну что ж, надо отправляться к Ушакову, дабы еще раз убедиться в своих предположениях и доложить об исчезнувшем фокуснике. Но в доме главы Тайной канцелярии Иван стал свидетелем совершенно неожиданной сцены, и хотя попал он на нее ближе к финалу, мы дадим себе труд обрисовать ее целиком.
А утро в доме Андрея Ивановича началось так. Хозяин вне себя от ярости в одном халате, заложив руки за спину, молча прошествовал к камину. Затем снова вернулся к стоявшим навытяжку солдатам и, наконец, взорвался:
– Мерзавцы! Распустились вконец!
Он брызгал слюной, пучил глаза и почти не владел собой:
– Удавлю всех собственными руками! В моем доме спать на посту! Почему не разбудили?
И тут ему на глаза попался человек в одной рубахе. А этот что здесь делает?! Ушаков на миг оторопело замер, а потом крикнул прямо в лицо застывшему в одном строю с солдатами:
– Как зовут?!
– Прутиков, ваша милость!
По чеканному ответу Ушаков понял, что перед ним один из солдат, что должен был стоять на часах в ночном карауле. Но не в мундире! Значит, точно спал!
– Я тебя, Прутиков, в Сибирь! – заорал Ушаков. – Сгною!!!
Самойлов появился в спальне в тот момент, когда Ушаков ее уже покинул. Но несмотря на то что тяжелые шаги почти затихли, а крики «Мерзавцы! Скоты!» доносились все реже и все глуше, солдаты по-прежнему стояли навытяжку. Виной тому был Туманов. Он, наконец, ожил, начал бодро расхаживать перед строем, поднося кулак к самым лицам провинившихся.