Шрифт:
Отшатнулась. Поборола желание броситься из пещеры в объятья людоедов. Тем более что у входа уже кто-то маячил. Стиснула зубы и пробралась за жуткую пирамиду. Пристроилась в расщелине между дальней стеной и постаментом, на котором высилась гора черепов.
Двое не спешили. Могло показаться, что они главным образом увлечены разговором, а не поиском или преследованием.
– …и что – Матвеев? Прикажет идти на Поселок балтийцев, и мы пойдем?
– Я бы пошел. Руки чешутся, просто страсть как хочется навалять соплякам!
– А когда Ипатушка вернется?..
– Не вернется он, можешь не мечтать. Понес благодать прочим пустынникам. А мы сами должны, как-нибудь… Что ты пялишься?! Мне капитан так и сказал! Мол, от сиськи нас отлучили. Теперь, будь добр, сам себе зад учись вытирать!
– Капитан! Где ж его корабль? Капитан, мля… Слышь, Диментий, пошли отсюда! Никого тут нету.
– Похоже на то.
Ева услышала, как клацнул затвор винтовки.
– Ты чего?
– Ипат, говоришь, так и так не вернется. А мне эта куча давно не по нутру…
Раздался грохот. Тяжелая пуля ударила пирамиду. Сорвались со своих мест, покатились в разные стороны черепа. На Еву посыпались острые костяные осколки. Снова лязгнул затвор, и опять загрохотало. Завизжал рикошет, и один из людоедов выругался:
– Твою мать!.. Диментий, мля! Хорош дурня праздновать! Добром это не кончится!
– Погоди-погоди, брат! Ща я еще разок пальну…
После третьего попадания пирамида рассыпалась. Обрушилась с каменного постамента, похоронив под костями баронессу, которая сидела в своем укрытии ни живая ни мертвая. Гулко застучали по базальтовому полу черепа и заглушили шаги удаляющихся людей.
5
Только на рассвете следующего дня Ева рискнула выбраться из пещеры. Заветную стежку опять никто не охранял. В первых лучах солнца серебрящийся изморозью склон казался вовсе неприступным.
Она старалась карабкаться быстро и бесшумно, она усердно переставляла слабые ноги, которые вскоре одеревенели и стали непослушными. Одновременно онемели спина и плечи. Крупные куски щебня вырывались из-под сапожек Евы. Подпрыгивали и оглушительно лязгали по скалам… бились о верхнюю террасу, подскакивали и летели ниже. Как бы не на головы людоедам…
И все-таки она взобралась на скальный козырек, который скрывал лагерь святого Ипата от глаз посторонних. Ева упала без сил, распласталась на базальте, точно ящерица. Какое-то время она просто лежала и смотрела на темную бездну каньона, на полупрозрачный конус вулкана на горизонте. Воздух в каньоне заметно колыхался, – то роились над стоячей водой многокрылые насекомые.
Людоеды, судя по всему, кутили ночь напролет, а под утро, как и надлежало всякой нечисти, разбрелись по пещеркам отсыпаться.
Еву не страшило, что не было за душой у нее ни хлебной крошки, ни глотка воды. Она даже не задумывалась о том, что решительно невозможно пересечь пустошь, имея лишь старое платье, ватную телогрейку без рукавов и сапоги на рыбьем меху. Ей хотелось убраться подальше от этого гиблого места и больше ничего. Пусть в студеную и пыльную пустошь, пусть она погибнет в пути – пусть! – всё, что угодно, только бы не в лапы озверевших людоедов! Ржавый мир суров и враждебен, но он не станет издеваться над беззащитной женщиной, он выпьет жизнь быстро.
Потом она перевернулась на бок, осмотрелась. Да, дорога будет нелегкой.
Сначала – пробраться через лабиринт черных глыб, затем – опять на скалу. Опять – по тропинке наверх, по выпирающим из отвесной стены карнизам и козырькам. На одном из этих козырьков их с Петрушей в прошлый раз и сцапали. А за скалой – пустошь. Ей бы только суметь подняться, а дальше – днем с огнем не сыщешь!
Кое-как встала на ноги, поплелась к каменному развалу. В лабиринте всё еще царили сумерки и ночной холод: то там, то здесь на глыбах поблескивал иней. Ева шла, опустив голову, выдыхая белый пар на исцарапанные руки.
Что-то щелкнуло и прокатилось рядом с ее ногами.
Камешек. Маленький темно-серый камешек.
Ева замерла, с трудом сглотнула комок. Повернулась, уже зная, что ей предстоит увидеть. Шагах в десяти за ее спиной стоял высокий человек с лицом, заросшим иссиня-черной бородой по самые глаза. Она видела его в лагере Ипата, этого людоеда все называли капитаном Матвеевым и относились к нему с очевидным почтением.
– Давно иду за тобой, кошка, – проговорил капитан. – Чего ради ты удрала из лагеря, милая?