И только после Суда откроется рай тебе и будешь счастлив, как был счастлив до рожденья земного твоего… О!..

Кто знает пути доколыбельные до чрева лона гнезда родильного матери безвинной твоей?

И кто знает пути загробные?

О Господь мой!

Не сделал ли Ты равными пути доколыбельные и пути загробные?

Иль это одни и те же пути?

И никогда ни один человек на земле не узнает тайны эти…

И что ты, брат мой, тщишься увидеть то, что не дано человекам?

Но!

Но вот измученный земной жизнью, земной прелестью ты хочешь исхода перехода…

Ибо устал от старости, и болезней своих, и печали множества разлучений и прощаний с родными и дальными человеками возлюбленными твоими, и алчешь вечных свиданий, и встреч, и застолий без опустевших пиал? и уснувших друзей?..

И вот радостно выходишь из последней кибитки твоей талой весенней к Цыганке юной в кишащих червем и молью кашмирских пахучих одеждах и плывущей улыбчиво гостеприимно в стае златых саранчуков жесткокрылых…

И радостно встречаешь Ея…

И Она в гиацинтовой райской повязке на смоляной птичьей головке змеиной шепчет улыбчиво необъятно, как юная матерь младенцу:

— Мальчик! Если ты сладко устал от жизни земной…

Если ты болен последней хворью…

Если ты бездонно счастлив иль бездонно печален…

То пойдем со мной сынок мой… Агнец вечности…

Но если в пиале твоей есть веселая алая капля вина…

Если ты возлюбил до кости потаенной детей, жен, внуков своих и соседей своих и дальных человеков далеких градов и кишлаков и садов и пустынь…

Если жаль тебе прощаться с цветущей алычой у реки и с первыми райскими пчелами ее…

Если жаль тебе понурого осла твоего с которым бродил ты по высокогорным кишлакам и примолкшую от необъятной преданности собаку твою…

Тогда не ходи со мной еще…

Я потом приду когда придет твой срок…

Когда залает собака и воскричит осел…

А сейчас они молчат ибо срок не пришел…

Но я часто хожу у кибиток земных мудрецов и

они часто беседуют со мной… А у мудрецов нет иных собеседников кроме меня?

А? Мудрец Ходжа Зульфикар а?

С кем еще на земле слаще беседы твои, как не со мной?..

С какой сладчайшей ночной женой?

А у Смерти — одна сладость, а у жен — множество…

Но сладость смерти превышает сладость любви… Да… да… да?..

Но кто проводит меня в смерть мою, кто не оставит меня в тот неизбывный час?

Отец и мать мои ушли на загробные пути, а чада мои разбрелись по земле, и забыли меня, и пекутся о чадах своих…

И что им смерть моя и последнее одиночество мое?

Но кто проводит меня туда?

Кто тот проводник?

Кто знает пути загробные, чтобы я не споткнулся на них в той ночи как на высокогорных тропах в безлунную ночь ночь ночь?..

Кто разделит усладит последнее одиночество мое?

Кто разделит ложе смерти моей как жены алчно делили ложе любви моей?

О Господь мой! Ты?.. Только Ты…

Но горько мне, что не вижу не чую я Тебя…

Но мудрец! это же великое счастие, когда в последнем одиночестве ты остаешься наедине с Богом Отцом вечным твоим, а не надеешься на тленных человеков?

И что ты любишь тех кого сотворил Господь, а не самого Творца Отца всех живых и усопших?..

И что ж ты любишь тленных более чем Вечного?

А тот кто любит тленных сам тленен…

А мудрец говорит:

— О Господь! Изгладь во мне все воспоминанья, кроме одного Единственного и дай мне слепо глухо радостно забыть о разноцветьи души и жизни моей…

Иль сосуд с одной прозрачной родниковой водой — не самый сладкий сосуд и он слаще всех пиал с многоцветными медвяными многопиаными винами?

И что перед исходом ты будешь пить вино туманное, а не воду родника?..

Ийххххх!

И вот если ты забыл возлюбленных жизни своей и изгладил сладкие прошлые дни твои и понял что жизнь — быстрый сон, дождь, снег, миг, ручей, облако, дурман, мак пурпурных макокурильщиков — то иди в горы за стадами весенними, которые бредут на альпийские джайлоо…

Вот они… вот локайцы-пастухи — и они молчат!

Вот сторожевые волкодавы — и они влюбленно глядят на тебя и чуют, и не лают, а только хвостами серебряными обрубленными с любовью машут и знают, что ты идешь в последний раз по земле этой весенней…