Шрифт:
— Когда мы произносим заклинание, мы впускаем магию в свое тело, мы вбираем ее. Это как люди набирают в легкие побольше воздуха, чтобы нырнуть в бассейн. Потом ты высвобождаешь поглощенную магию, и — если ты хорошо умеешь с ней обращаться — она делает то, что тебе надо. Мы различаемся по тому, сколько магии мы можем вместить в себя — чем больше магии ты впускаешь, тем более сильное заклинание ты можешь произнести. По крайней мере, теоретически. На самом деле вбирание магии, наполнение себя магией — это самая легкая часть. А вот заставить ее делать то, что тебе надо, — Кимбер пожала плечами, — намного труднее.
— Так почему Итана считают вундеркиндом? — спросила я. Я понимала, что затрагиваю сразу две болевые точки Кимбер — Итана и его сверхъестественные способности к магии, но мне нужно было знать правду о магии, и это представлялось необходимым шагом.
Уголки губ у Кимбер опустились.
— Во-первых, он может вобрать в себя огромное количество магии. Во-вторых, он невероятно вынослив. Вбирать магию и направлять ее — это очень тяжело, это выматывает. Ну и в-третьих, у него до ужаса просто получается «договариваться с магией» — заставлять ее делать то, что он хочет. Есть заклинания, которые любой из нас может произнести. Ну, там, дверь запереть или свечку зажечь. Они обычные, несложные. Не сложнее, чем у вас научить собаку командам «сидеть» и «рядом». Но когда собаку надо научить фокусам, нужен профессионал. Если ты профессионал в области магии, ты можешь заставить ее делать то, что другие не могут.
— Например, лишить меня голоса?
Кимбер улыбнулась.
— Ну, это не из сложных заклинаний как раз. Обычно родители используют его против детей, когда те расшумятся. Нет, под профессиональными заклинаниями я имею в виду заклинания исцеления или создание иллюзий. У многих и это получается, но лишь после долгой учебы и практики. Это как в вашем мире теоретически любой человек может стать хирургом, но лишь немногие выбирают этот долгий и трудный путь. Что делает Итана таким чудовищно талантливым, это то, что он может заставить магию делать множество разных, не имеющих друг к другу отношения вещей. Большинство Волшебников специализируются на чем-то одном. Это как у вас выучить иностранный язык. Представь, что определенный вид магии понимает определенный язык. На его изучение уходят долгие годы. Чем лучше ты на нем говоришь, тем более сложные заклинания можешь произнести. Но целительная магия — это один язык, а иллюзия — совсем другой. Поэтому Волшебники предпочитают сосредоточиться на чем-то одном. Это как если бы один вид магии понимал французский, другой — древнекитайский, а третий — суахили. Так вот, Итан может общаться с магией едва ли не на любом языке, он все ловит на лету.
В связи с чем, как я поняла, Кимбер поверх стандартного соперничества «брат-сестра» нарастила себе огромный комплекс неполноценности. И кто бы ее винил — Итан так и лез к ней с рассказами о своих успехах.
— Так что, вы, ребята, используете какой-то особый язык, чтобы общаться с магией? — спросила я.
Кимбер помотала головой.
— Нет, это был образ. Слова тут не имеют значения. Мастера магии могут вообще использовать жесты вместо слов. Главное, чтобы обученная тобой магия понимала, что «абракадабра» требует от нее закрыть дверь.
Я кивнула с умным видом, хотя не поняла и половины. Но попроси я более подробных объяснений, голова разболится. Я решила, что пришло время задать тот вопрос, ради которого я, собственно, и затеяла этот разговор.
— Скажи, а тетя Грейс не может использовать магию, чтобы найти меня?
— Если бы могла, давно использовала бы. Распознающие заклинания — сложная штука. Найти что-то или кого-то, кто находится неизвестно где, — слишком абстрактно, чтобы можно было объяснить это магии. Это как раз одна из тех категорий, в которых надо специализироваться годами.
Хоть тут облегчение.
— А у тети Грейс есть специализация?
Кимбер нахмурилась.
— Да.
— Ну? И в чем она профи?
Кимбер вздохнула.
— В магии нападения.
От моего недолгого облегчения не осталось и следа.
К тому времени, как Кимбер допила свой экстракрепкий поссет, она явно поплыла. Я не сказала бы того же о себе, но я была расслаблена больше, чем когда бы то ни было с тех пор, как приехала в Авалон.
Раньше у меня никогда не было настоящей подруги. Конечно, были девчонки в разных школах, с кем я сидела за ланчем или зависала ненадолго после школы. Но стоило мне с кем-то подружиться, мама начинала настаивать на очередном переезде, и мне приходилось начинать все сначала на новом месте. Через какое-то время я поняла, что легче вообще не заводить друзей.
Теперь я расслабилась настолько, что задала вопрос, мучивший меня с тех пор, как я впервые вошла в квартиру Кимбер. Неужели это было только вчера вечером? Мне казалось, я здесь уже много лет.
— Как родители разрешили тебе жить в своей собственной квартире?
Моя мама тоже не была наседкой, но что-то мне подсказывало, что даже она не позволила бы мне в шестнадцать лет съехать от нее.
Кимбер посмотрела куда-то в сторону, и я поняла, что вопрос был бестактный.
— Извини, — сказала я, жалея, что не могу забрать свои слова обратно. — Я постараюсь больше не совать свой нос, куда не просят.
Кимбер подняла голову и вымученно улыбнулась.
— Да все в порядке.