Шрифт:
После приемов началось совещание. Главный вопрос, который на нем обсуждали, касался непосредственной угрозы географической целостности рейха. Через несколько дней, а возможно, и часов последний путь на юг будет перерезан. Перенесет или не перенесет Гитлер свою ставку на юг, куда уже переехали или переезжают все штабы и министерства? Советники были единодушны в том, что кольцо русских армий вокруг Берлина неминуемо скоро сомкнется. Если Берлин окажется в окружении, то вырваться из него будет невозможно. Единственная альтернатива – немедленно уезжать в Оберзальцберг, пока дорога туда открыта. Другого случая уже не будет. Геринг и Кейтель, Гиммлер и Борман, Геббельс, Кребс и Бургдорф – все убеждали Гитлера покинуть обреченный город, но Гитлер не отвечал ни да ни нет. Самое большее, что он мог сделать, – это выполнить решения, принятые десять дней назад на случай возникновения сложившейся теперь ситуации. Тогда было решено, что если союзники перережут территорию рейха пополам, то в двух отделенных друг от друга областях будут созданы два независимых командования. На севере командование будет поручено гроссадмиралу Дёницу, на юге – фельдмаршалу Кессельрингу, если Гитлер не переведет свою ставку на один из этих двух театров. Гитлер 20 апреля принял решение возложить командование всеми вооруженными силами Германии на севере на Дёница, но относительно южного театра военных действий решение пока не было принято. Дело было не в том, что Гитлер не доверял Кессельрингу или знал правду, – даже его любимый фельдмаршал простился со всеми надеждами и вел на юге переговоры о безоговорочной капитуляции [148] . Гитлер просто еще не определился со своими дальнейшими действиями. Рано или поздно он примет решение или, как он предпочитал выражаться, оставит это решение на волю провидения. Для Гитлера нерешительность, в отличие от Гиммлера, не была характерным состоянием души; колебания предшествовали принятию решения. Если решение было принято, никто не мог переубедить Гитлера, так же как никто не мог заставить его поторопиться с его принятием. Никто пока не мог сказать, какое именно решение примет Гитлер. После окончания совещания Борман заверил своих секретарей, что через день, от силы два, Гитлер и остатки его штаба покинут Берлин. Правда, полковник Николаус фон Белов, военно-воздушный адъютант Гитлера, проработавший с ним восемь лет, был убежден, что Гитлер теперь ни за что не покинет столицу рейха.
148
На самом деле переговоры о безоговорочной капитуляции немецких войск в Италии вел преемник Кессельринга в Италии генерал Фитингхоф и генерал СС Вольф, но первые шаги в этом направлении были предприняты Кессельрингом еще до его перевода. Кессельринга и Шернера считали «гитлеровскими фельдмаршалами».
После конференции гости вышли из бункера, и длинные вереницы грузовиков и самолетов начали покидать Берлин в общем направлении на Оберзальцберг. Среди тех, кто улетал из Берлина, были высшие командиры люфтваффе. Улетали они с чувством невероятного облегчения. По крайней мере, в Оберзальцберге они будут избавлены от нескончаемых оскорблений, невозможных приказов и яростных обвинений, которыми Гитлер теперь реагировал на каждую их неудачу. «Надо расстрелять парочку офицеров люфтваффе! – мог он крикнуть какому-нибудь оправдывающемуся генералу. – И тогда все сразу изменится!» «Весь штаб люфтваффе надо повесить!» – орал Гитлер дрожащему генералу Коллеру и яростно швырял трубку на рычаг. Люфтваффе действительно терпели полный крах, и ничто теперь не могло исправить последствия этого краха. Берлин покинул и создатель люфтваффе, виновник краха Герман Геринг. Он покинул своего фюрера вечером 20 апреля. Прощание было ледяным. Они больше ни разу не встретились. Геринг оставил в Берлине двух своих старших офицеров для связи со ставкой фюрера: генерала Коллера, начальника штаба, и генерала Кристиана, начальника оперативного отдела [149] . Генерал Кристиан был молодым человеком, сделал головокружительную карьеру после того, как женился вторым браком на секретарше Гитлера фрейлейн Герде Дарановски; после этого он стал вхож в ближайшее окружение фюрера. Генерал Коллер был не так молод, не так успешен и не так талантлив. Именно на его голову постоянно обрушивались оскорбления и угрозы Гитлера, которые он, будучи добросовестным старым офицером, нервным и воспитанным аристократом, бесконечно и бесплодно отвергал. Тем не менее он является весьма ценным источником в нашей запутанной и сложной истории, так как аккуратно вел дневник.
149
Должность Кристиана называлась Chef Luftwaffenf"uhrungsstab. Коллер и Кристиан дали показания о событиях, в которых непосредственно участвовали.
Еще одним человеком, покинувшим бункер в ночь после дня рождения Гитлера, был Альберт Шпеер. В течение многих недель Шпеер выполнял свой план спасения германской промышленности – германских заводов и путей сообщения от разрушения их по приказу партийных бонз. Везде его преданные техники, промышленники и директора получили приказ спокойно ждать, когда фронт прокатится через их предприятия. Они должны были оставаться на своих местах и, когда стихнут боевые действия, восстанавливать производство уже под контролем союзников [150] . Шпеер приехал в Берлин 20 апреля не только для того, чтобы поздравить Гитлера с днем рождения. Он хотел отстоять свое дело, единственное дело, которое теперь его занимало, – дело спасения не германского правительства, не германской армии или нацистской партии, а спасения материального наследия немецкого народа. За неделю до 20 апреля он написал речь, которую собирался, при благоприятном стечении обстоятельств, произнести по радио, обратившись непосредственно к немецкому народу. Теперь, когда война неумолимо катилась к концу, он опасался преднамеренного всеобщего уничтожения, которым партия возвестит о своей гибели. В этой речи Шпеер собирался сказать, что война проиграна, и приказать немцам в целости и сохранности передать союзникам заводы и фабрики, концентрационные лагеря вместе с заключенными. Он собирался приказать вервольфам немедленно прекратить сопротивление и саботаж. Через несколько дней, так и не произнеся своей написанной речи, Шпеер посетил армии к востоку от Берлина и предложил их командующим при отступлении обойти Берлин с севера и с юга, не ввязываясь в оборонительные бои за город, уменьшив, таким образом, масштабы разрушений и предоставив Гитлера его судьбе. Теперь Шпеер был убежден в том, что должен хранить верность только и исключительно немецкому народу, и чем скорее умрет Гитлер, тем лучше. В то же время Шпеер предложил генералам при отступлении захватить радиостанцию «Вервольф» в Кёнигс-Вустерхаузене. Можно предположить, что именно оттуда Шпеер собирался зачитать свою речь. Генералы согласились с его предложениями. Теперь, 20 апреля, он приехал в Берлин для того, чтобы убедить Геббельса отменить приказ о взрыве сотни мостов в районе Берлина; этот взрыв надолго парализовал бы снабжение огромного города продовольствием. Геббельс прислушался к аргументам Шпеера и согласился с тем, чтобы фольксштурм сражался в пригородах, а не в самом Берлине. Это решение было доложено Кребсом Гитлеру, и тот его утвердил.
150
Рассказ Шпеера о его деятельности подтверждается показаниями Коллера и Карла Кауфмана, гаулейтера Гамбурга.
Достигнув успеха, Шпеер отбыл в Гамбург. Намерение произнести речь на радиостанции «Вервольф» уже не казалось ему удачным, и он разработал альтернативный план. В Гамбурге Шпеер встретился со своим другом, гаулейтером Кауфманом. Вместе они продумали меры по сохранению предприятий и мостов в Гамбурге. Потом Шпеер рассказал Кауфману о речи, текст которой лежал у него в кармане. Кауфман одобрил и план, и текст. Они согласились на том, что Шпеер запишет свое выступление в студии Гамбургской радиостанции. В подземной студии Шпеер неохотно представил текст своей изменнической речи двум незнакомым чиновникам. Прежде чем начать, он сказал им, что они должны оценить его речь во время ее прослушивания, а потом решить, сохранить или уничтожить запись. Сотрудники радиостанции прослушали речь с непроницаемыми лицами, и так как они ничего не сказали, то Шпеер забрал готовую запись и отдал ее Кауфману. Гаулейтеру Шпеер сказал, что выпустить речь в эфир можно будет, если с ним (Шпеером) что-нибудь случится – если вервольфы, которых он боялся, его убьют или если Гитлер, узнав о речи, прикажет его расстрелять. В ином случае речь можно будет передать в эфир после смерти Гитлера, ибо даже теперь Шпеера удерживала клятва на личную верность тирану, катастрофической политике которого Шпеер сейчас сопротивлялся, но не мог при этом забыть его покровительства. Даже теперь он не мог заставить себя противиться в политике человеку, которому, как он считал, до сих пор доверяет немецкий народ [151] . Речь Шпеера не была направлена против Гитлера лично, но против тех безымянных нацистов, которые продолжат политику уничтожения материальных ценностей после того, как Гитлер погибнет в Берлине. Но не только это сдерживало Шпеера. Скоро мы познакомимся с еще одной, еще более любопытной историей его расщепленного сознания.
151
Я взял эти сведения из ранних высказываний Шпеера на эту тему. Год спустя, в Нюрнберге, Шпеер придерживался несколько иной версии. Он объяснил свое требование выпустить речь в эфир после смерти Гитлера тем, что сотрудники радиостанции сами были связаны клятвой на верность Адольфу Гитлеру.
После совещания 20 апреля бункер Гитлера покинул и Гиммлер. Поздно вечером он приехал в свой штаб в Цитенском замке и нашел там ожидавшего его неутомимого Шелленберга. У Шелленберга была новость для рейхсфюрера. Пока Гиммлер был в Берлине, Шелленберг находился в Гарцвальде и вел переговоры со своими друзьями из всемирной еврейской организации относительно еврейского вопроса. Туда ему позвонили из шведской дипломатической миссии. Граф Бернадот покинет Германию завтра утром в половине седьмого. Шелленберг отреагировал немедленно. Сейчас Бернадот находится в Хоэнлихене и будет там ночевать. Гиммлер может встретиться с ним за завтраком в шесть часов утра.
Ровно в шесть часов Гиммлер и Шелленберг прибыли в Хоэнлихен, где позавтракали с графом Бернадотом. Шелленберг был полон радужных надежд. Наконец-то, думал он, Гиммлер признает логические следствия своего поведения, разорвет невидимую цепь, приковывавшую его к Гитлеру и мешавшую следовать советам Шелленберга. Теперь Гиммлер непременно воспользуется так неожиданно представившейся последней возможностью говорить с Бернадотом не как второстепенный чиновник, ограниченный в своих полномочиях, но как фактический фюрер германского рейха, способный самостоятельно принимать ответственные решения. Но Гиммлер не сделал ничего подобного, а пустился обсуждать технические детали – например, предложил выпустить из концентрационного лагеря Равенсбрюк небольшую группу польских женщин, и при этом настаивал на том, чтобы заручиться санкцией Гитлера, представив эту акцию как антирусскую. Через полчаса Бернадот уехал, и возможность – вероятно, последняя – была безвозвратно упущена. Шелленберг провожал его часть пути. Он всегда гордился своей способностью читать чужие мысли и всегда обнаруживал, что они совпадают с его желаниями и чаяниями. «Гиммлер втайне надеялся, – пишет Шелленберг, – что я попрошу графа по его собственной инициативе нанести визит генералу Эйзенхауэру и подготовить почву для прямых переговоров между Эйзенхауэром и Гиммлером». Но Бернадот смотрел на факты и возможности более трезво, чем Шелленберг. Только прямое и недвусмысленное предоставление полномочий от Гиммлера могло заставить Бернадота обратиться к союзному командованию. «Рейхсфюрер совершенно оторвался от реальности, – сказал граф Шелленбергу, когда они ехали в Варен, – и теперь я уже ничем не могу ему помочь. Он должен был взять в свои руки власть в рейхе после моего первого визита». Вернувшись в Хоэнлихен, Шелленберг застал Гиммлера в мучительных раздумьях и сомнениях. «Шелленберг, – сказал он, – я боюсь будущего». Неунывающий Шелленберг тут же ответил, что этот страх может побудить рейхсфюрера к активным действиям. Гиммлер не ответил. Такая вот мятущаяся душа.
Судьба Германии между тем решалась не в этом безумном опереточном балагане. Все это время продолжалась эвакуация министерств из Берлина. Гитлер оставался в бункере, решив не покидать его, по крайней мере до последней попытки отбросить русских от столицы. 21 апреля Гитлер, который в эти дни лично руководил перемещениями каждого батальона, приказал организовать массированное наступление. Командование было поручено генералу СС, обергруппенфюреру Штайнеру. Войска должны были атаковать в южных пригородах Берлина. В последнем отчаянном наступлении должны были участвовать все солдаты, все танки, все самолеты. «Любой командир, который посмеет отвести свои войска, – кричал Гитлер, – поплатится жизнью в течение пяти часов!» «Вы отвечаете головой, – сказал он генералу Коллеру, – за то, чтобы в наступлении участвовал каждый солдат».
Таков был приказ Гитлера, но его приказы уже не имели ни малейшего отношения к действительности. Он распоряжался воображаемыми батальонами, строил академические, оторванные от всякой реальности планы и полагался на несуществующие части и соединения. Наступление Штайнера было последним, символическим актом личной стратегии Гитлера. Оно так и не состоялось.
Этот факт открылся на совещании в ставке 22 апреля. В течение всего утра этого дня из бункера один за другим следовали телефонные звонки: Гитлер желал знать, началось ли, наконец, наступление. Один раз Гиммлер по телефону ответил, что долгожданное наступление началось. Из штаба люфтваффе поступило, однако, сообщение о том, что войска не сдвинулись с места. К трем часам пополудни никаких новостей не было. Потом началось совещание. В нем участвовали Борман, Бургдорф, Кейтель, Йодль и Кребс. Протокол вели стенографисты Хергезелль и Хаген. Дёниц на совещании не присутствовал, он вместе со своим штабом отбыл на свой командный пункт в Плоэне (Шлезвиг-Гольштейн), оставив в бункере для связи со ставкой адмирала Фосса. Фосс, вместе со своими офицерами Хевелем и Фегеляйном, с адъютантами и штабистами, остался за перегородкой, готовый явиться в зал совещаний по первому требованию. Не присутствовал на совещании и генерал Коллер, начальник штаба Геринга. Он занимался вопросами непосредственного командования; кроме того, как он плаксиво жаловался впоследствии, «я в любом случае не мог больше выносить нескончаемые оскорбления». В бункере он оставил за себя генерала Кристиана.