Шрифт:
Кристиан вынырнул из своих тихих игр под столом. Он уселся на край стола и стал смотреть на Струэнсе задумчиво, робко, но с любопытством. Его парик лежал брошенным в угол, одежда была в беспорядке; он, однако, благодаря этому, выглядел мило.
Он просто сидел и смотрел, а потом робко спросил, что Струэнсе пишет, и чт'o ему самому затем следует подписать.
— Ваше Величество в данный момент сокращает армию, — сказал тот с улыбкой. — У нас нет никаких внешних врагов. Это бессмысленное войско станет теперь меньше и дешевле — экономия в 16 000 риксдалеров в год.
— Это правда? — спросил Кристиан. — У нас нет никаких внешних врагов?
— Это правда. Россия нам не враг, Швеция — тоже. И мы не собираемся нападать на Турцию. Разве мы в этом не единодушны?
— А что скажут генералы?
— Они сделаются нашими врагами. Но мы с этим справимся.
— А враги, которые появятся при дворе?
— Против них, — ответил Струэнсе с улыбкой, — трудно использовать эту огромную армию.
— Это правда, — очень серьезно сказал Кристиан. — Значит, мы хотим сократить армию?
— Да, именно этого мы и хотим.
— Тогда я тоже этого хочу, — все так же серьезно сказал Кристиан.
— Это не всем понравится, — заметил Струэнсе.
— Но вам, доктор Струэнсе, это нравится?
— Да. И мы сделаем еще намного, намного больше.
И тогда Кристиан попросил. Этого Струэнсе не забыть; это было всего лишь месяц спустя после того, как книга выпала у него из рук, и он перешел границу самого запретного. Кристиан придвинулся вплотную к нему, слабое октябрьское солнце заглянуло в комнату, образовав на полу большой четырехугольник, и тогда он это сказал.
— Доктор Струэнсе, — сказал Кристиан тихим голосом и так серьезно, словно он никогда не был тем безумным мальчиком, который играл под министерским столом со своим пажом и собакой. — Доктор Струэнсе, я вас настоятельно прошу. Королева одинока. Позаботьтесь о ней.
Струэнсе просто остолбенел.
Он положил перо и через некоторое время сказал:
— Что Ваше Величество имеет в виду? Я Вас не совсем понимаю.
— Вы все понимаете. Позаботьтесь о ней. Я не в силах нести эту ношу.
— Как я должен это понимать?
— Вы все понимаете. Я люблю вас.
Возразить на это Струэнсе было нечего.
Он понял и не понял. Неужели король знает? Но Кристиан лишь слегка коснулся его руки, посмотрел на него с улыбкой, столь болезненно неуверенной и одновременно столь прекрасной, что Струэнсе ее уже не забыть, и потом он, едва заметным движением, соскользнул со стола и вернулся к маленькому негритенку и собаке под стол, где боль была невидимой, и черный факел не горел, а существовали лишь собака и негритенок.
И где все являло собой тихое счастье и преданность в той единственной семье, которая досталась Кристиану VII.
2
Гульберг присутствовал при том, как разоружалась лейб-гвардия, и, к своему удивлению, увидел, что граф Рантцау тоже пришел понаблюдать за этой новой, предпринимаемой в целях экономии, мерой.
Сбор оружия, предметов одежды. Роспуск по домам.
Гульберг подошел к Рантцау и поздоровался; вместе и в полном молчании они наблюдали за этой церемонией.
— Преобразование Дании, — выжидающе сказал Рантцау.
— Да, — откликнулся Гульберг, — сейчас происходит много преобразований. Все делается в очень быстром темпе, как вам известно. Насколько я понимаю, вас это радует. Ваш друг, Молчун, чрезвычайно расторопен. Я сегодня утром прочитал еще и декрет «О свободомыслии и свободе слова». Как неосторожно с вашей стороны. Упразднять цензуру. Очень неосторожно.
— Что вы имеете в виду?
— Этот немец не понимает, что свобода может быть использована против него самого. Если этому народу дать свободу, начнут писать памфлеты. Возможно, и против него самого. То есть против вас. Если вы его друг.
— И что же, — спросил Рантцау, — будет содержаться в этих памфлетах? Как вы полагаете? Или вы знаете?
— Народ так непредсказуем. Возможно, будут написаны откровенные памфлеты, рассказывающие правду и распаляющие несведущие массы.
Рантцау не ответил.
— Против вас, — повторил Гульберг.
— Я не понимаю.
— Массы, к сожалению, не понимают благодати просвещения. К сожалению. Для вас. Массы интересуются лишь грязью. Слухами.