Шрифт:
– Ты славный! Ты самый лучший, мой милый! Надеюсь… надеюсь, ты не постелешь мне в гостиной?..
Нет, он малодушно пустил ее на свою койку. И снова все было как раньше. Жаркое удушье, невероятная нега, безграничное счастье, в которое верилось. Все вернулось на свои места.
– Давай все забудем, а? – Ее пальчик привычно рисовал геометрические фигурки на его груди.
– Давай, – сквозь дрему позволил он и крепче прижал ее к себе.
– Я дурная девочка, я знаю, – шептала Ленка. – Но ты… ты у меня святой! И твоей святости нам хватит на двоих. Прости меня… Прости меня, милый…
Он простил ее про себя. Сил говорить не осталось. Он уснул. Спал без сновидений, спокойно, но проснулся все равно от странного неожиданного страха. Или крика? Показалось или нет, что кто-то кричал?!
И зачем он только послушал Ленку и открыл настежь окно спальни? Жарко ей, видите ли, сделалось! Горячая тоже штучка.
Егор осторожно высвободился из ее объятий, слез с кровати и, ежась, подошел к окну, чтобы закрыть его. Взгляд привычно скользнул по старому строению. Все окна темны. Да, там снова с вечера отключили свет. Как раз почти перед Ленкиным приходом.
Все окна темны, кроме одного. Того, что слева от входа. В том окне метался и прыгал огонек зажигалки. И именно оттуда раздавался дикий крик старой пьющей женщины. Крик, который его разбудил и который не был криком сумасшествия из-за частых запоев. Это был крик отчаяния, боли, ужаса.
Затаив дыхание, Егор прильнул к окну, протер заспанные глаза, всмотрелся.
Чертовщина какая-то! Слабый отсвет зажигалки, зажатой в ее руке, не позволял многого рассмотреть. Хорошо просматривалось лицо женщины с широко раскрытым ртом, ее грудь, затянутая в светлую ночную сорочку. Странно, что она вообще у нее имелась. Егор ни разу прежде не видел ее ни в чем, кроме груды каких-то странных тряпок.
И еще тени…
Прыгающие, наступающие, неистово пляшущие тени выхватывал слабый отсвет зажигалки, зажатой в руке пожилой женщины. Егору сделалось так жутко, что он даже рот закрыл ладонью, чтобы не заорать в один голос с женщиной, объятой ужасом.
О чем она думала в тот момент?! Что сходит с ума? Что это ей снится? Кого видела в сгустившейся темноте перед собой? Привидение? Дьявола?
Егор бы тоже мог подумать подобное, если бы не нож, с которым наступал на женщину некто в черных одеждах. Лезвие ножа – очень широкое, показавшееся Егору даже с такого расстояния огромным, – блестело в отсветах крохотного язычка пламени. Убийца, кем бы он ни был, прекрасно знал свое дело. Он не совершал судорожных неумелых движений. Он заставлял отступать женщину в угол, виртуозно поигрывая лезвием у нее перед лицом. И уже в углу, когда ей некуда стало пятиться, напал на нее. Один удар, второй, третий…
Почему-то Егору казалось, что третий удар непременно должен был быть, хотя зажигалка выпала из рук жертвы уже после второго удара ножом, и стало темно.
Он резким движением закрыл окно, плотно сомкнул шторы и сел на пол, почти упал. Собственная спальня с мирно посапывающей во сне Ленкой показалась ему вдруг таким ненадежным пристанищем, таким хлипким укрытием, что, выбравшись на четвереньках из комнаты, он бросился проверять все запоры на окнах и входной двери.
Конечно, он забыл закрыть задвижку, которой обзавелся давно. Ленка вскружила ему голову, и он забыл об осторожности. И в кухне ветер шевелил занавеску в распахнутой форточке. Ленка открыла, когда они готовили соус к спагетти. Егор запер форточку, в темноте достал бутылку виски, плеснул себе на донышко. Выпил, отдышался, снова налил и выпил. И почти немного успокоился, когда раздался щелчок и под потолком вспыхнул свет.
– Муратов, ты ночью пьешь? – удивленно воскликнула она, щурясь на свет.
– Выключи немедленно! – заорал он сдавленным шепотом и ринулся мимо нее к выключателю. Щелкнул, повернулся к ее едва угадывающемуся в темноте силуэту. – Не включай! Прошу тебя, не включай!!!
– Господи, Егорка! – Она, конечно, ничего не поняла. Вернее, поняла по-своему. – Ну кто меня увидит тут голой? Время три часа ночи. Шторы запахнуты. Чего ты как крот в темноте? Давай включим свет, я хочу сока.
– Нет! – уже громче заорал на нее Егор, поймал протянувшуюся к выключателю руку, больно сжал. – Не смей!
– Да что происходит-то, Муратов? – Она выдернула руку, обиделась, нашарила холодильник, открыла его, вытащила бутылку с соком. – Что за блажь сидеть в темноте? Скрываешься от любовницы? Боишься, что она увидит в твоем окне голую девушку? Да кто нас с тобой увидит-то за шторами?!
– Убийца… – прошептал он, сильно сомневаясь, что Ленка его услышит: она уже пила из горла сок, громко булькая.
Но она услышала. Странно…
– Кто? Убийца? Ты превратился в параноика, Муратов? – она неуверенно хохотнула раз, другой, третий и тут же разразилась громким хохотом.
– Замолчи, дура! – заорал не своим голосом Егор.
И ее смех, как по команде, стих. Сейчас либо обидится и уйдет от него, чего бы ему не хотелось, либо сообразит, что дело в самом деле серьезнее, чем хотелось бы.
Ленка сообразила:
– Ты куда-то влез, Муратов? В какое-то дерьмо? Это из-за твоей конторки?
Егор поморщился. Ну что, в самом деле, а! Опять она начинает, да? У него не конторка, как она всегда насмешливо именовала его офис. У него нормальный, пускай и не очень крупный, бизнес.