Шрифт:
— Эй, да ты спишь, что ли?
Но он все не проявлял никакой инициативы, медлил, неизвестно на что надеясь. Эх, вот бы так лежать и лежать, не двигая ни рукой, ни ногой, ни… И Татьяна, удивляясь его инертности, сама пошла в атаку — прижимаясь пышной грудью, целуя открытым ртом, по-французски, стимулируя член то одной, то другой рукой. Арсенал ее ласк отличался довольно широким диапазоном, но какими же бледными выглядели они по сравнению с ласками Ариадны!
Роман принимал ее поцелуи и отвечал на них, гладил ее упругие бедра, мял пышную грудь, но вдохновение — увы! — не приходило. В конце концов, выпустив это роскошное тело из объятий, он откинулся на подушку и, облегченно вздохнув, замер.
Но тут в Татьяне взыграло женское самолюбие.
— Сейчас все будет в порядке, не переживай, Ром, — шепнула она, укрывшись с головой простыней.
Роман забросил руку за голову, стараясь расслабиться. Простыня в том месте, где находилась голова Татьяны, поднималась и опускалась, размазывая по щекам остатки косметики.
— Извини, Таня, — виновато вздохнул Роман. — Видишь, ничего не получается. Это я виноват… Ты, конечно, классная баба. Но… Знаешь, в последнее время со мной что-то происходит. Я сам себя не узнаю.
И прибавил, ненавидя губы, которые это произносят:
— Давай просто так полежим. Поспим немного.
— Ты, Ром, в себе? — Татьяна вскочила, спрыгнула на пол. — Спать вдвоем и не трахаться? Не знаю, как ты, а я себя после этого уважать перестану.
«Все ясно, считает импотентом, — подумал Роман. — Ну и ладно».
Татьяна оделась, привела себя в порядок. Шагнула было к двери, но остановилась и присела на край кровати.
— Ром, я тебе по-свойски скажу, — осторожно начала она. — Знаешь, приходили ко мне жаловаться на тебя. Сказали, «глюки» у тебя. И не просто так, а на почве алкоголизма. Я, конечно, не поверила, спровадила их вежливенько. А теперь, честно говоря, не знаю… Может, и правы они? Может, тебе и впрямь полечиться нужно? Вот и с бабой ты уже ничего не можешь. Слушай, ведь наш врач, он два года после института в психушке работал. Поговори с ним, может, и присоветует что? Ты вот про собаку спрашивал. Да нет здесь в округе никакой собаки! Нету — понимаешь? Ну а если сам стесняешься с врачом поговорить, поручи мне. Все-таки он мой подчиненный…
— Только попробуй настучать, — пригрозил Роман. — Я тебе этого вовек не прощу.
— Я хотела как лучше, — обиделась Таня. — Сам мне о ребенке толковал, что не заботилась. А о своих не думаешь.
Наконец она ушла, а он потащился на завтрак. В свежей рубашке, которую умудрился заляпать, пропахший потом, небритый, но по-прежнему при галстуке. Был настолько вымотан, что не было сил ни гладить новую рубашку, ни бриться. Сыновья смотрели с ужасом, не приставали. И в столовой при его появлении возник какой-то странный шепоток — видимо, Семенова Клавдюха и среди отдыхающих успела поработать. По крайней мере, когда выходили из столовой, многие сторонились и отводили глаза. А если и смотрели, то с любопытством — на него, и с жалостью — на детей…
Тем не менее, вернувшись домой, он снова засел за роман. Теперь компьютер был его единственным спасением, лекарством от безумия, окном в мир бесследно исчезнувшей Ариадны. Работать, однако, не дали. Громко постучав в дверь, в комнату вошел врач.
— А я мимо шел, думаю, почему бы не зайти, — с наигранной бодростью заговорил гость. — Дел в медпункте нет, скука замучила. Почему не поговорить с интеллигентным человеком…
— Прекратите! — Роман сильно стукнул кулаком по столу. — Хватит притворяться. Я знаю, вас директриса прислала.
Врач укоризненно покачал головой.
— Зря вы так, — он говорил мягко, как говорят либо с капризными детьми, либо с безнадежными больными. — Да, Татьяна Сергеевна говорила со мной о вас. Сообщила, что у вас возникли какие-то проблемы… Но, может быть, лучше вы сами о них расскажете? Я, конечно, не медицинское светило, но все-таки врач.
«Ну да, как же, расскажи тебе, — подумал Роман. — И про девушку, которая посреди Волги мне смерть нагадала. И про зеркало, неизвестно кем и как разбитое. И про женщину в белом, которая через пятнадцать лет из глупой байки материализовалась. Все тебе расскажи, а ты санитаров вызовешь и в смирительную рубашку меня упакуешь».
Примерно с минуту он сверлил врача подозрительным взглядом, затем встал и настежь распахнул дверь:
— Уходите отсюда. Ничего я вам рассказывать не буду.
— Ладно, — врач, к удивлению Романа, нисколько не обиделся. — И все-таки, если надумаете, заходите. Днем я в медпункте, вечером у себя, в десятом номере. Впрочем, вы ведь знаете.
Доктор ушел, и Роман сел перечитывать написанное. Боже, как хорошо! Ярко, изобразительно. Слог… ну просто бунинский. А проникновение в психологию героев. Куда там бедняге Кафке! Да, какое же это счастье для писателя — перечитывать написанное и знать, что это талантливо, даже гениально. Счастье, которое, правда, зиждится на страдании и боли. Роман с упоением принялся за работу и ко второй половине дня добрался до развязки…
И тут его осенило! Так вот, оказывается, в чем дело! Вот где разгадка того, что с ним происходило и продолжает происходить!
Где-то здесь же, в доме отдыха, или на одной из турбаз живет злой завистник-коллега. О том, что Роман писатель, и о том, что он работает над новой книгой, знают многие. Если этому человеку удалось подобрать ключ к его двери, ему могло удасться и в его отсутствие войти в его компьютер, убедиться, что рукопись действительно гениальна, и ее можно дорого продать, если присвоить. А для этого нужно избавиться от Романа. И человек этот очень умен, он — отличный психолог, он разработал план и действует по нему, желая внушить всем мысль о сумасшествии Гвоздева, а потом убить. И смерть организовать так, чтобы она выглядела как самоубийство под воздействием галлюцинаций.