Шрифт:
ПРОЛОГ
Showtime! Сеньоры и сеньориты. Ladies and gentlemen. Доброго, добрейшего вечера, дамы и господа, желаем мы всем вам. Good evening, ladies & gentlemen. «Тропикана», САМОЕ великолепное кабаре в мире… «Tropicana», the most fabulous night-club in the WORLD… представляет… presents… свою новую программу… its new show… в которой звезды, известные всему континенту… where performers of continental fame… перенесут вас в удивительный… They will take you all to the wonderful world… и необычайный… of supernatural beauty… и великолепный мир… of the Tropics… Тропики для вас, дорогие мои соотечественники… Тропики в «Тропикане»! In the marvelous production of our Rodney the Great… В потрясающей, изумительной постановке нашего ВЕЛИКОГО… Родерико Нейры!.. «Going to Brasil»… Песня под названием «Поеду я в Бразилию»… Тара-тара тара-ра тара-тара тара-ра тара-тарео… Брзыл терра д ностра феличидаде… That was Brezill for you, ladies and gentlemen. That is my very, very particular version of it! Бразилия, дамы и господа, внимающие мне сегодня вечером. Точнее, моя версия «Бразилии» Кармен Миранды и Джо Кариоки. Однако… Бразилия, достопочтенная публика, переполняющая этот колизей блаженства, радости и счастья! Бразилия раз и навсегда, вечная Бразилия, любезнейшие и достойнейшие собравшиеся на нашем римском форуме песни и танца и любви в полумраке! Ouh, ouh, ouh. Му apologies!.. Уважаемая публика, дражайшая публика, народ Кубы, самой прекрасной земли, какую видели глаза человеческие, как сказал Первооткрыватель Колумб (не тот Колумб из «Колумб, Кастильо и Кампанарио», о нет… Хо-хо-хо. А Христофор Колумб, капитан каравелл!)… Друзья, публика, дорогие собравшиеся, прошу извинить меня, я очень быстро обращусь на языке Шейкспира, на инглиш, к избранному обществу, которое заполняет сегодня все без исключения сидячие места в этом дворце любви и улыбок. Я хочу, если легендарная галантность Глубокоуважаемых кубинцев позволит мне, сказать несколько слов нашим ПАтрясающе многочисленным американским гостям, благородным и жизнерадостным туристам, почтившим своим присутствием этот край of the gay senyoritaes and brave caballerros… For your exclusive pleasure, ladies and gentlemen our Good Neighbours, you that are now in Cuba, the most beautiful land human eyes have ever seen, as Christophry Columbus, The Discoverer said once, you, hap-py visitors, are once and for all, welcome. WelCOME toCuba! All of you… be WELLcome! Добро пожаловать, as we say in our romantic language, the language of colonizadors and toreros (bullfighters) and very, very, nu very (I know what I say) beautiful duennas. I know that you are hear to sunbathe and seabathe and sweatbathe Ho ho ho… My excuses, thousand of apologies for You-There that are freezing in this cold of the rich, that sometimes is the chill of our coolness and the sneeze of our colds: the Air Conditioned I mean. For you as for everyone here, its time to get warm and that will be with our coming show. In fact, to many of you it will mean heat! And I mean, with my apologies to the very, very oldfashioned ladies in the audience, I mean, Heat. And when, ladies and gentlemen, I mean heat is HEAT! Уважаемая, глубокоуважаемая, наиглубочайше уважаемая публика, буквальный перевод для вас. Я сказал нашим американским друзьям, нашим добрым северным соседям, я сказал им, дамы и господа, господа и дамы, сеньоры, сеньориты и… сеньоритки, сегодня у нас всего хватает… Я сказал нашим высокочтимым северянам, что скоро, совсем скоро, через несколько мгновений, этот серебряный, расшитый золотом занавес, окутывающий знаменитые подмостки «Тропиканы», самого роскошного кабаре в мире! — я сказал, что зимняя стужа под покровом этой летней тропической ночи, тропический лед под хрустальными сводами «Тропиканы»… (Хорошо сказал, а? Бо-жест-вен-но!), этот недешевый мороз нашего кондиционированного воздуха скоро отступит под натиском зноя и перца первого шоу сегодняшнего вечера, как только распахнется сверкающий занавес. Но прежде, с позволения высокочтимой публики, я хочу поприветствовать некоторых старых друзей этого храма веселья… Ladies and gentlemen tonight we are honored by one famous and lovely and talented guest… The gorgeous, beauteous famous film-star, madmuasel Martin Carol! Lights, Lights! Miss Carol, will you please?.. Thank you, thank you so much Miss Carol! As they say in your language, Mersi boku! (высокочтимаяпубликакаквидитенаспосетиласегоднязвездаголубогоэкрананеподражаемаяослепительная Мартин Кароль! Less beautiful but as rich and as famous is our very good friend and frequent guest of Tropicana, the wealthy and healthy (he is an early-riser) Mr William Campbell the notorious soupfortune heir and World champion of indoor golf and indoor tennis (and other not so mentionable indoor sports — Hohohohohohoho), William Campbell, our favorite play-boy! Lights (Thank-you, Mr Campbell), Lights, Lights! Thanks so much. Mr Campbell, Thank-you very much! (Высокочтимаяитерпеливаякубинскаяпублика это Мистер Кэмпбеллзнаменитыймиллионернаследниксуповойимперии). Is also to-night with us the Great Emperor of the Shriners, His Excellency Mr Lincoln Jefferson Bruga. Mr Lincoln Jefferson? Mr. Jefferson? (Это мистер Линкольн Брага, магистр Шрайнеров, терпеливые друзья мои.) Thank-YOU, Mr Bruga. Ladies and Gentlemen, with your kind permission… Дамы и господа, мои дорогие кубинцы, настал черед представить наших соотечественников, которые оказали честь этому скромному заведению и приняли с баснословным великодушием и истинно креольской учтивостью, такой же нашенской, такой же кубинской, как эти пальмы за вашими спинами и эти рубашки, гуайяберас (обязательно с петелькой, правда?), которые носят стильные гаванцы, с этим неизменным гостеприимством вы позволили нам представить сначала наших международных прихожан. Теперь же, как тому и следует быть, обратимся к самым дорогим зрителям, светочам общественной, политической и культурной жизни. Дорогу победоносной и сознательной молодежи, дорогу непобедимым и юным душой гостям преклонных лет! Дорогу самой веселой и очаровательной публике во всей известной ВСЕЛЕННОЙ! Свет, пожалуйста?!! Вот так-то лучше. Поприветствуем очаровательную jeune-fille [1] , как пишут наши светские обозреватели, сеньориту Вивиан Смит Корону Альварес де Реаль, она отмечает сегодня вечером свое пятнадцатилетие и выбрала для празднества неизменно прекрасную атмосферу кабаре под звездами, сегодня упрятанного под стеклянный купол от дождя и непогоды. К Вивиан пришла незабываемая, золотая пятнадцатая весна, а наши пятнадцатые весны, увы, остались в прошлом. Но мы можем утешаться тем, что нам дважды пятнадцать лет. Вивиан, наши поздравления. Happy, happy birhday! Давайте споем happy-birthday Вивиан. Начали! Happy-birthday to you, happy birthday to you, happy birthday dear Vivian, happy birthday to you! А теперь еще разочек, соберемся и споем все вместе, все до единого, хором с родителями Вивиан, супругами Смит Корона де Альварес, вот они, рядом со своим обожаемым чадом! Встали дружно! Happy birthday to you, happy-birthday to you, happy-birthday dear Vivian, happy-y-y-birthda-a-a-y-y-y to-o-o y-y-y-o-o-u-u-u-u-u! Отлично! А теперь к более серьезным телам, простите, делам, ха-ха. Мы имеем честь лицезреть сегодня среди нашей глубокоуважаемой публики полковника Сиприано Суареса Дамеру, высокопоставленного офицера, кавалера многочисленных орденов, бравого военного и безупречного джентльмена, в сопровождении, как всегда, его неотразимой, грациозной, элегантной супруги Арабеллы Лонгории де Суарес Дамеры. Прекрасного вечера вам, полковник, и вашей второй половине! Я вижу за тем столиком, да, да, вот там, рядом с танцплощадкой сенатора и публициста, доктора Вириато Солауна, частого гостя этого замка наслаждений, «Тропиканы»! Сенатор, как обычно, в прекрасной компании. Из мира культуры пожаловала украсить собой наши вечера в «Тропикане» ослепительная, изящная, просвещеннейшая поэтесса Минерва Эрос, чтица, обладательница недюжинного драматического таланта и незапятнанно чистого голоса: стихи становятся бархатистыми в ее нежном и томном исполнении. МИНЕРВА! свет! свет! СВЕТ! (бля). Одну минуту, пожалуйста, друг, сейчас очередь прелестниц. Однако кого я вижу! это наш знаменитый фотограф звезд. Yes, the Photographer of the Stars. Not a great astronomer but our friend, the Official Photographer of Cuban Beauties. Let’s greet him as he deserves! Аплодисменты Великому Кодаку! И вот, наконец, мы видим Минерву, Минерву Эрос, дорогие друзья. Ваши аплодисменты. Прекрасно. Хочу сказать вам, что, начиная со следующего месяца Минерва будет каждый вечер украшать своими исполненными благородства жестами, своей безупречной фигурой и своим голосом, а он не что иное, как глас культуры, последнее шоу в «Тропикане». До скорой встречи, Минерва! И успехов! Нет, Минерва, это тебе спасибо, ты муза наших столиков. А теперь… and now… дамы и господа… ladies and gentlemen… наша разборчивая публика… discriminatory public… без перевода… without translation… Без лишних слов, за исключением ваших восторженных возгласов, и без лишнего шума, за исключением ваших жарких аплодисментов… Without words but with your admiration and your applause… Без слов, но с музыкой, незамутненной радостью и раскованностью… Without words but with music and happiness and joy… Для вас!.. To you all! Наше первое великолепное шоу сегодня вечером… в «Тропикане»! Our first great show of the evening… in Tropicana! Занавес!.. Curtains up!
1
Девушка (фр.). Здесь и далее примеч. пер.
ДЕБЮТАНТЫ
Вот уж чего мы никогда никому не рассказывали, так это что мы тоже кое-чем занимались под машиной. Зато остальное мы рассказали, а народ со всего городка тут же пронюхал, приходили нас расспрашивать и все такое. Мама была вся из себя гордая, и каждый раз, как кто-то приходил в гости, она звала их в дом и варила кофе, а когда кофе был готов, гости выдували его залпом, а потом ставили чашечку, медленно так, аккуратно, как яичную скорлупку, на стол и глядели на меня, а сами уже животики надрывали, по глазам было видно, но притворялись, что ничего не знают, и самым невинным голосом произносили всегда одно и то же: «Малышка, поди сюда, расскажи давай, что это вы делали под машиной?» Я ничего не отвечала, и тогда мама становилась передо мной, брала меня за подбородок и говорила: «Доченька, расскажи, что ты видела. Расскажи так, как мне рассказывала, не смущайся». Я и не думала смущаться, но отказывалась открывать рот, если и Аурелита не станет со мной вместе рассказывать, и тогда бежали за Аурелитой, та приходила со своей мамой, и на пару мы с ней рассказывали все как по писаному. Нам было ясно, что мы местные знаменитости, про нас по всему кварталу, а потом и в центре, и во всем городе узнали, так что мы гуляли по парку, задрав носы, ни на кого не смотрели, но зато на нас все смотрели и шептались, когда мы проходили мимо, искоса поглядывали и все такое.
Всю неделю мама наряжала меня в новое платье, я шла за Аурелитой (она тоже была вся в обновках), и мы выходили ближе к вечеру гулять по главной улице. И весь город высыпал на порог посмотреть на нас, иногда нас подзывали, ну там, из какого-нибудь дома, и мы все выкладывали от начала до конца. К концу недели все уже всё знали, никто нас больше не звал и ничего не спрашивал, и тогда мы с Аурелитой принялись выдумывать разное. Каждый раз мы подпускали в рассказ все больше мелочей и в итоге чуть не сболтнули, чем мы занимались, но все-таки всегда успевали затормозить и так и не рассказали, что занимались кое-чем, пока подсматривали. Когда в конце концов Сиана Кабрера переехала со своей дочкой Петрой в Пуэбло Нуэво, нас перестали расспрашивать, и тогда мы с Аурелитой взяли и пошли в Пуэбло Нуэво и всё рассказали тамошним. Каждый раз мы придумывали что-нибудь новенькое, а когда меня заставляли поклясться матерью, я обцеловывала себе по очереди все пальцы и клялась, вот так, потому что не разбирала, где тут правда, а где нет. В Пуэбло Нуэво, в отличие от нашего района, нас расспрашивали в основном мужики, они вечно торчали в лавке на въезде в город, подзывали нас, облокачивались на прилавок и совали в рот сигареты, и по их глазам было видать, что им смешно, будто они уже знают всю историю, но все равно им вроде было интересно, и они так тихонько, как бы ни при чем, нас звали: «Девчушки, ну-ка подойдите». Они переставали разговаривать, и нам, хотя мы и стояли прямо перед ними, полагалось подойти поближе, и тут они спрашивали: «А вот скажите, чем это вы занимались под машиной?» Самое смешное, что, как только я слышала такой вопрос, мне казалось, что они хотели спросить совсем не про то и что они хотели разузнать, чем мы с Аурелитой на самом деле занимались под машиной, и несколько раз чуть не проболталась. Но мы с Аурелитой всегда одинаково рассказывали историю и никогда не говорили, что и сами кое-чем занимались под машиной.
А дело было так, мы с Аурелитой ходили в кино по четвергам, потому что это был дамский день, но на самом деле мы в кино не ходили. Мама давала мне полтину, Аурелита заходила за мной пораньше, и мы шли в кино, потому что четверг был дамским днем и с девочек брали всего полтину. В кино крутили фильмы с Хорхе Негрете и Гарделем и всякое такое, нам сразу делалось скучно, мы уходили и гуляли по парку и глазели. Иногда показывали и смешные фильмы, эти нам нравились, ну а так, прямо в начале мы руки в ноги и линяли и залезали под грузовик табачной компании. Когда грузовика там не было, мы прятались в кустах перед домом. Оттуда видно было хуже, но зато, когда грузовика не было, они вытворяли гораздо больше всякого. Так уж выходило, что жених Петры, Сианиной дочки, тоже приходил по четвергам. Ну, вообще-то, по четвергам и воскресеньям, но по воскресеньям они ходили в парк гулять, а вот по четвергам все пропадали в кино, потому что был дамский день, и они сидели дома в гостиной и пользовались случаем. Мы-то по воскресеньям не ходили, а вот по четвергам делали вид, будто идем в кино, а сами бегали подсматривать. Мамаша тоже была дома, но она бродила где-то внутри, а пол у них был деревянный, так что он скрипел, только она подойдет, и тогда она подымалась и снова садилась на свое место, а мамаша заходила и разговаривала с ними или высовывалась в окно, смотрела во все стороны на улицу или на небо или делала вид, что смотрит на улицу или на небо, а потом снова уходила и оставалась там внутри. Но пока мать бродила в глубине дома, до того, как она заходила в гостиную поболтать с ними, или поглядеть в окно, или сделать вид, что глядит в окно, они времени даром не теряли, а нам их было видно как на ладони, потому что дверь они оставляли открытой, строили из себя паинек.
Начиналось всегда одинаково. Она сидела в своем кресле-качалке, а он сидел в своем, тут же, рядышком, и на ней всегда были платья солнце-клеш, широченные, и вот она так спокойненько сидела себе в своем кресле-качалке в своих полутраурных платьях с юбками солнце-клеш и болтала либо делала вид, будто болтает. Потом, пока старуха бродила внутри, она вытягивала шею и осматривалась, а он тогда доставал свою штуковину, а она начинала ее трогать, водить там рукой, гладит-гладит, а сама следит, не идет ли старуха, потом она раз — и вставала с кресла, задирала юбки и садилась сверху на него, потом она начинала ерзать, а он принимался раскачиваться, и вдруг она спрыгивала и садилась обратно в свое кресло, а он клал ногу на ногу, все там так прикрывал, чтобы было незаметно, а это, оказывается, старуха приходила, и старуха, ничего не подозревая, подходила к окну и глядела на улицу или на небо или делала вид, что глядит на улицу или на небо, и снова уходила, а они снова начинали друг друга гладить, она все трогала его хозяйство, а он теперь ее щупал везде, и вдруг она опускала голову и тыкалась ему между ног, посидит-посидит так и вдруг вскакивает, это опять старуха пришла, а потом они опять принимались друг друга оглаживать. Так они и убивали целый вечер, старуха приходила, высовывалась в окно, а иногда он прикрывался и разговаривал со старухой и смеялся, и она, Петра, тоже смеялась и громко разговаривала, а старуха опять подходила к окну и возвращалась назад в комнаты и долго там сидела, молилась, наверное, потому что она была жуть какая набожная и все время молилась, особенно после того, как у нее муж умер. Тут-то они и начинали сеанс заново, а мы за ними подсматривали из-под грузовика и тоже времени даром не теряли.
Скандал приключился в тот день, когда грузовик нас чуть не задавил, потому что шофер тронулся с места, пока мы сидели внизу, и чуть не проехался по нам задними колесами, но тут мы как завопили, и весь народ сбежался посмотреть, что случилось. Наверное, шофер не знал, что мы под машиной, но иногда я думаю, что он знал, что он-то один-единственный и знал, что мы с Аурелитой тоже кое-чем занимались под машиной. В общем, все сбежались, шофер на нас орал, и Петра на нас орала, и Петрин жених на нас орал, а Петрина мать, Сиана, не стала на нас орать, но зато сказала, что все расскажет моей маме и маме Аурелиты, тут-то мы решили, если она все расскажет, то и мы тоже все расскажем. Ну вот, раз она рассказала, мы тоже рассказали. Мамуля точно собиралась меня выпороть, но когда я ей все выложила, только посмеялась и сказала, мол, Петре уже давно пора было. По-моему, она хотела сказать, что Петра уже совсем старуха и вот уже десять лет как помолвлена, потому что так по всему кварталу говорили, а еще мама сказала вот что: «Ну, видно, решила Петра в обход церкви замуж выскочить». Я-то знаю, это не значит, что Петра обошла церковь и там, с другой стороны, вышла замуж; это совсем другое значит, но еще я знаю, что говорить про это мне никак нельзя (и про то, чем мы с Аурелитой занимались под машиной, тоже), и я спросила у мамули: «Мамуль, а как выскакивают замуж в обход церкви? Без священника?» — и мама расхохоталась и сказала: «Да, солнышко, точно: без священника», просто помирала со смеху. А потом позвала соседок.
Вот как получилось, что мы с Аурелитой стали всем рассказывать эту историю, и каждый раз, как приходили гости (к тому времени мама уже перестала варить им кофе), они только успевали поздороваться и тут же говорили: «Девчушки, идите-ка сюда. Что это вы делали под машиной?» И мы все рассказывали и рассказывали, пока чуть не проболтались, чем мы на самом деле занимались под машиной. Но тогда уже Сиана Кабрера со своей дочкой Петрой переехали в Пуэбло Нуэво, Новый Поселок, хотя по-настоящему это никакой не поселок и никакой он не новый, просто квартал на другом конце города, еще беднее нашего, народ там живет в домах с земляными полами и гуановыми крышами, и тогда в нашем квартале нас перестали расспрашивать, и мы с Аурелитой решили каждый день после школы ходить в Пуэбло Нуэво, чтобы и там нам все говорили: «Девчушки, подите сюда, что это вы делали тогда под машиной?»
В Пуэбло Нуэво мы узнали, что жених Петры перестал ездить в город и по четвергам, и по воскресеньям, правда, возвращался пару раз, но только по воскресеньям, погулять по парку, и что Петра никуда не ходит, потому что мамаша держит ее целый день взаперти, никого она не видит, а старуха ни с кем не разговаривает, когда идет по делам, и ни с кем они не дружат, не то что раньше, а то вечно бегали по гостям.
Гавана 22 апреля 1953 года
Эстельвина милая моя: