Хотя что в ней было ужасного? Даже если и бывшая жена – стоят в аэропорту, разговаривают. Та, может быть, тоже за границу летит, она ведь музыкантша какая-то, кажется.

«Флейтистка! – вспомнила Аля. – Он так и сказал тогда – флейтистка, и я представила какой-то легкий силуэт».

Теперь ей казалось, что как раз этот силуэт она и представляла в тот вечер, когда Андрей сидел на жестком диване в гостиной и в его лице чувствовалась только мертвенная неподвижность.

Аля так растерялась, увидев его совсем не таким, каким ожидала увидеть, что не могла понять: подойти или, может быть, наоборот – бежать отсюда подальше?

Неизвестно, что решила бы Аля через минуту, но именно в эту минуту Андрей, кажется, наконец что-то ответил своей миниатюрной собеседнице. Та кивнула и, взяв его руку в свою, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Аля не могла понять, поцеловал ли он ее в ответ или только пожал руку – но и его жест был таким же легким, живым и быстрым, как ее. Так прощаются давно знающие и хорошо понимающие друг друга люди.

«А как мы с ним простились сегодня? – совсем уж глупо мелькнуло у нее в голове. – Я забыла…»

Эта мысль на секунду заслонила от нее Андрея, а когда Аля вынырнула из своих смятенных мыслей, он уже шагнул за таможенную стойку, и небольшая толпа скрыла его.

Она представить себе не могла, как будет жить без него, а получилось все само собою.

С отъездом Андрея произошло то самое, что Аля смутно предчувствовала и что боялась представлять: ей стало казаться, будто все, происшедшее с нею за последний месяц, было сном.

Квартира на Пироговке пугала могильной тишиной и полным отсутствием его вещей. Собирая свою одежду, чтобы отвезти в Тушино, Аля пыталась найти хоть что-нибудь принадлежащее Андрею, и терялась, ничего не находя. Разве что все та же старая рубашка, которую он, конечно, не взял с собой в Барселону. Локти совсем протерлись и превратились наконец в большие дыры.

Еще Аля подняла из-под широкого письменного стола какой-то его эскиз. Мягким карандашом на небольшом листе ватмана было нарисовано здание. Оно сразу показалось Але знакомым, но неуловимое сходство с чем-то виденным мгновенно исчезло, и она не успела понять, что напоминает ей этот дом, похожий на легкую арку.

Аля перевернула листок обратной стороной, как будто надеялась найти там объяснение, но не нашла. Еще ей почему-то показалось, что где-нибудь в углу листа будет нарисован ее собственный силуэт – но, конечно, ничего подобного тоже не было.

Вздохнув, Аля положила эскиз в свою сумку поверх джинсов.

Андрей оставил ей только пространство, навсегда им измененное, и теперь она терялась в этом пространстве и не знала, как в нем жить одной.

Улицы, по которым они ходили вдвоем, казались ей призрачными, как будто несуществующими, собственные движения замедленными… А главное, призрачным казалось прошлое – те мгновенно пролетевшие недели, которые они провели вместе.

В оставшихся дипломных спектаклях, в которых у нее, к счастью, роли были второстепенные, Аля отыграла отвратительно, чем вызвала понимающе-презрительную усмешку Лики. Та вслух высказала то, о чем думал, наверное, весь курс:

– А для чего Алечке надрываться? У нее уже все и без нас прекрасно, ей силы расходовать незачем, вот она их и бережет!

В другое время Аля рассердилась бы на это нахальное заявление. Это она-то силы не расходует? Играть три главные роли на разных сценах, участвовать во всех дипломных спектаклях, вводиться в «Бесприданницу» на Хитровке, при этом еще сдавать выпускные экзамены! Это называется «беречь силы»?

Но сейчас ей было совершенно все равно, что думает Лика, Родька – да кто угодно. Она хотела только одного: успокоиться, ввести свою жизнь хоть в какую-нибудь обыденную колею, привыкнуть жить без Андрея. Надо было привыкнуть, иначе ни жить было бы невозможно, ни тем более играть.

Наверное, один Карталов понимал Алино состояние. Об Андрее он не заговаривал с ней ни разу и работой нагружал так, что ни времени, ни сил у нее не оставалось.

А может, дело было просто в том, что у Карталова и у самого забот было невпроворот. Он наконец решил осуществить свою давнюю затею с перестройкой здания Театра на Хитровке и, кажется, вплотную столкнулся с каменной неколебимостью тех, от кого это зависело.

Он и Андрея упомянул однажды именно в связи с этим.

– Понимаю Андрей Николаича! – зло сказал Карталов, бросая телефонную трубку; Аля зашла к нему в кабинет уже к концу разговора, но, еще идя по коридору, слышала сердитые раскаты его голоса. – Не то что в Барселону – к черту на кулички уедешь!

– Да мы и есть на Куличках, – улыбнулась Аля. – Куда нам дальше ехать? Разве что куда Макар телят не гонял.

– Разве что, – буркнул Карталов. – Ну ничего, я их дожму, никуда они от меня не денутся. Если б они понимали, что все равно я своего добьюсь, то умнее были бы и зря силы бы не тратили, – усмехнувшись, добавил он.