К собственному удивлению, Аля почти не думала о той женщине, которая разговаривала с Андреем в Шереметьеве. Была ли это в самом деле его бывшая жена или просто знакомая, которую он встретил в аэропорту и поцеловал в щечку, прощаясь, – какая разница?

Не повод для ревности, а еще один знак его отдельной жизни…

Андрей звонил часто, почти каждый день – вернее, каждый поздний вечер, как только она возвращалась домой. Аля думала, что радоваться будет его звонкам, и старалась, чтобы голос ее звучал радостно. Но это удавалось ей с трудом. Не могла она радоваться, слыша его далекий голос!

Она пыталась представить его самого, восстановить его облик так же ясно, как звук голоса в телефонной трубке, и тоже не могла. Облик рассыпался, развеивался, был непредставим.

Андрей спрашивал об экзаменах, о спектаклях, успокаивал ее, когда она говорила, что играет плохо и что английский едва сдала на тройку.

– Зачем тебе сейчас английский? – слышала Аля его голос в трубке. – Ты же умница, как только он тебе понадобится, ты его сразу выучишь. А в Барселоне мы с тобой по-каталански будем говорить, хочешь?

Конечно, он улыбался, когда говорил это, она слышала улыбку в его голосе – а представить его самого не могла.

Правда, Аля все-таки успокаивалась от его звонков и от его спокойных интонаций. Она чувствовала, что Андрей изо всех сил поддерживает ее в стремлении к привычке, которая одна дала бы ей силы справиться с собою.

И она привыкала потихоньку – а куда было деваться? Привыкала к тому, что его нет, привыкала просыпаться в одиночестве, привыкала не вспоминать о прошлом, а стараться думать о будущем, которое он ей обещал… Привыкала к спокойствию, о котором он так часто ей говорил.

К тому же он все успел наладить так, что она ни в чем не знала затруднений. Андрей сделал это как-то незаметно, и Аля только после его отъезда ощутила результаты его мимолетных усилий. Машина стояла у нее под окном, деньги лежали в ящике стола, и их было столько, что думать о них больше не было необходимости.

Когда Андрей перед самым отъездом вскользь сказал, что оставит ей деньги – кажется, в ответ на ее рассказ о том, что в Театре на Хитровке впервые задержали зарплату, – Аля смутилась.

– Содержаночкой боишься стать, а, актрисочка? – засмеялся он, сразу заметив ее смущение. – Да ведь профессия обязывает, милая моя, ты вспомни исторические примеры! Алечка, ну не обижайся, – извинился он. – Об этом говорить даже смешно, честное слово. Ты же моя жена, почему мне денег тебе не оставить? – И, заметив ее недоуменный взгляд, спросил беспечным тоном: – А ты себя моей женой не считаешь?

– Нет, я не в том смысле… – пробормотала Аля. – Но как-то…

Вместо того чтобы развивать эту тему, он сказал:

– В общем, подумай о чем-нибудь более существенном. Аля, да ведь архитекторам неплохо платят, ты знаешь? А Барселона место благодатное, открытое для таких, как я. У меня там совсем нет забот.

Вот и у нее теперь совсем не было забот. На следующий день после его отъезда позвонили из испанского посольства и попросили принести паспорт в консульский отдел, чтобы получить визу.

– А приглашение? – удивленно спросила Аля. – У меня приглашения еще нет.

– Господин Поборцев прислал его факсом, – сообщил вежливый голос.

«Прямо почетный испанец господин Поборцев!» – улыбнулась Аля.

Ей было приятно сознавать, что Андрей «почетный испанец», но тоска по-прежнему покалывала сердце.

«Хорошо все-таки, что скоро отдохну, – думала Аля, возвращаясь домой. – Так тоже работать нельзя! Поесть даже не успеваю, к вечеру от усталости тошнит».

Как только уехал Андрей и она перебралась в Тушино, Аля, конечно, сразу перестала тратить время на готовку. Зачем было стараться, выстряпывая супы или какие-нибудь пироги с клубникой? Ей самой было совершенно все равно, что есть.

Правда, и Андрей немного внимания обращал на еду, но тогда Аля почему-то надеялась, что он притворяется – правда, понять не могла, зачем.

А теперь готовить было не для кого, и за весь месяц, прошедший после его отъезда, Аля открывала духовку только однажды: когда папа приходил в гости со своей Ириной.

Приход отца с молодой женой был единственным событием, на которое она могла себе позволить отвлечься – да и то ненадолго, и только потому, что назавтра предстоял экзамен по пластике, с которой у нее никогда не было затруднений.