Месьё был потрясен тем, что, когда к концу собрания Круасси предложил назначить день, чтобы обсудить вопрос о возвращении кардинала Мазарини, в котором никто уже не сомневался, его почти не слушали. Месьё заговорил со мной об этом в тот же вечер; он сказал, что решился прибегнуть к народу, чтобы оживить бдительность Парламента. «На словах, Месьё, Парламент всегда будет неусыпно бдить, чтобы не допустить возвращения Кардинала, — ответил ему я, — а на деле будет спать глубоким сном. Не забудьте, прошу вас, — добавил я, — что господин де Круасси взял слово в полдень, когда все хотели обедать». Месьё принял мои слова за шутку, хотя я и не думал шутить, и через своего гардеробмейстера Орнано приказал Майару, которого я уже упоминал во втором томе моего повествования, поднять некое подобие смуты. Желая получше замести следы, этот негодяй, в сопровождении двух или трех десятков бродяг, с криками явился ко дворцу Месьё. Отсюда они отправились к Первому президенту, тот велел открыть им дверь и с обыкновенным своим бесстрашием пригрозил, что прикажет их вздернуть 435.

Чтобы впредь пресечь подобные дерзости, 7 декабря в ассамблее палат принято было особое постановление; решено было, однако, устранить и повод, их вызвавший, и 9 декабря палаты собрались на ассамблею, чтобы обсудить слухи о скором возвращении Кардинала. Когда Месьё объявил, что слухи эти, к сожалению, справедливы, Первый президент, чтобы обойти вопрос, предложил магистратам от короны огласить материалы дознания, какое в силу предшествующих актов должно было быть произведено против Кардинала. Но г-н Талон возразил, что дознание тут ни при чем, Кардинал осужден декларацией Короля, и, стало быть, незачем искать другие доказательства его вины, а если уж проводить дознание, то лишь против тех, кто оказывает этой декларации неповиновение. В заключение он предложил послать депутацию к Ее Величеству, дабы уведомить Королеву, что ходят слухи о возвращении Кардинала, и просить ее подтвердить королевское слово, данное ею на сей счет своему народу. Он прибавил также, что всем губернаторам провинций и комендантам крепостей должно приказать не пропускать Кардинала через свои владения, а все парламенты уведомить об этом постановлении и просить издать подобные же. После речи г-на Талона начались прения, но, поскольку довести обсуждение до конца не [442]удалось, а в воскресенье вечером Месьё захворал, ассамблея перенесена была на среду 13 декабря. В этот день почти единогласно утвердили постановление, сообразно предложениям г-на Талона; в нем, кроме того что я уже изложил, записано было всеподданнейше просить Его Величество уведомить папу и прочих иноземных властителей о причинах, принудивших его отлучить Кардинала от своей особы и изгнать из своего Совета.

В тот день произошла сцена, которая покажет вам, что я не напрасно опасался трудностей, какие ждут меня в роли, уготованной мне в нашей игре. Машо-Флёри, рьяный приверженец принца де Конде, объявил в своей речи, что, мол, все потрясения в монархии — дело рук людей, которые любой ценой домогаются кардинальской шапки; перебив его, я возразил, что в моем роду подобные шапки — убор привычный и потому я, право же, не мог быть настолько ослеплен ее цветом, чтобы сотворить все то зло, в каком меня обвиняют. Поскольку ораторов перебивать не принято, поднялся громкий шум в поддержку Машо. Я просил Парламент извинить мне мою горячность. «Она, однако, на сей раз проистекает, — прибавил я, — от изрядной доли презрения».

Тут кто-то из ораторов предложил поступить с кардиналом Мазарини так, как когда-то поступили с адмиралом Колиньи, то есть назначить награду за его голову 436, и я вместе с прочими советниками духовного звания удалился, ибо церковный устав запрещает священнослужителям принимать участие в прениях, когда дело идет о смертном приговоре.

Восемнадцатого декабря депутаты Апелляционных палат явились в Большую палату просить созвать ассамблею по случаю письма, присланного кардиналом Мазарини герцогу д'Эльбёфу, у которого он просил совета насчет своего возвращения во Францию 437. Первый президент признал, что таковое письмо в самом деле получено; герцог д'Эльбёф переслал это письмо ему, а он, Первый президент, отправил нарочного Королю, чтобы сообщить о письме и уведомить Государя о возможных его следствиях; теперь, мол, он ждет ответа со своим посланцем, после чего обещает созвать ассамблею, если Его Величеству не угодно будет прислушаться к его остережениям. Апелляционные палаты, однако, не удовлетворились ответом Первого президента; на другой день, 19 декабря, они вновь прислали своих депутатов в Большую палату, и ассамблею пришлось созвать.

Двадцатого декабря Первый президент, пригласив в Парламент герцога Орлеанского, объявил палатам, что причиной созыва ассамблеи было упомянутое письмо, а также приезд к г-ну д'Эльбёфу герцога де Навая; после чего приглашены были магистраты от короны, которые устами г-на Талона объявили свое мнение: во исполнение постановления, принятого такого-то дня такого-то года, депутации Парламента следует как можно скорее выехать к Королю, дабы уведомить его о событиях, происходящих на границе; всеподданнейше просить Его Величество написать курфюрсту Кёльнскому, дабы предложить тому изгнать кардинала Мазарини из своих земель и владений; почтительнейше просить герцога Орлеанского с [443]той же целью послать от своего имени гонцов к Королю, а также к маршалу д'Окенкуру и другим командующим войсками, дабы сообщить им о намерении кардинала Мазарини возвратиться во Францию; нарядить на границу советников Парламента, дабы составить отчет обо всем, происходящем там в связи с предполагаемым возвращением Кардинала; возбранить мэрам и городским эшевенам пропускать Кардинала в свои владения, предоставлять место для сбора войск, его поддерживающих, или убежище родным Кардинала и его приверженцам; вызвать сьёра де Навая в суд, дабы он лично предстал перед палатой и дал отчет в сношениях, какие он поддерживает с Кардиналом, а также опубликовать воззвание к народу с целью дознаться правды об этих сношениях. Таково было в общих чертах содержание речи г-на Талона, в согласии с которой и приняли постановление 438.

Вы, без сомнения, полагаете, что если уж сами магистраты от короны мечут молнии, отзывающиеся подобным громом, Мазарини должен быть испепелен Парламентом. Ничуть не бывало. В ту самую минуту, когда с горячностью, доходящей до исступления, Парламент голосовал это постановление, некий советник высказал мнение, что солдаты, стекающиеся к границе, чтобы служить Мазарини, не станут обращать внимания на парламентские запреты и даже не вспомнят о них, если им не объявят о них судебные приставы, вооруженные добрыми мушкетами и пиками, — так вот этому советнику, имени которого я не помню, но который, как видите, рассуждал вовсе не так уж глупо, ответом было всеобщее негодование, как если бы он предложил величайшую в мире дерзость; собрание, распалясь, возопило, что право распускать войска принадлежит одному лишь Его Величеству.

Согласите, если можете, это трогательное желание блюсти королевскую волю с решением, возбраняющим всем городам открывать ворота тому, кого та же воля желает вернуть. Удивительней всего, что обстоятельства, изумляющие века грядущие, проходят незаметно для современников, и те, кто впоследствии рассуждал о них так, как рассуждаю ныне я. в минуты, о которых я вам рассказываю, поклялись бы, что оговорка ничуть не противоречит постановлению. Наблюдения, сделанные мной в пору междоусобицы, не раз помогли мне уразуметь то, что ранее представлялось мне непонятным в истории. Иные события ее столь противоречат одни другим, что кажутся совершенно неправдоподобными, но опыт учит нас, что не все неправдоподобное — ложь.

Вы лишний раз убедитесь в том, сколь справедлива эта истина, когда я расскажу вам, что последовало за событиями в Парламенте, но сначала поговорим о некоторых обстоятельствах, касающихся двора.

Среди приближенных Королевы в то время шли споры о том, как двору должно вести себя в отношении Парламента: одни утверждали, что следует всеми способами стараться сохранять с ним согласие, другие полагали более уместным покинуть его на собственный его произвол — именно так выразился Браше в разговоре с Королевой. Слова эти были [444]внушены и продиктованы ему советником Большой палаты Менардо-Шампре, человеком весьма неглупым, который поручил Браше от своего имени передать Королеве, что лучше всего обречь Париж совершенной смуте, которая, дошед до известного предела, всегда содействует укреплению королевской власти; с этой целью надобно призвать Первого президента ко двору для исполнения его обязанностей хранителя печати, призвать туда же Ла Вьёвиля со всеми, кто прикосновенен к финансам, пригласить туда же Большой совет, и так далее.