— то ли ребенок, то ли взрослый, то ли наивный Иванушка-дурачок, то ли мудрец; герои

«Стыдливых людей» принадлежат одновременно и природе, и цивилизации, располагаясь на

границе культур; Иван Бибич — серб, но проживает в Штатах, а возвращается из японского

плена…

Как в рассказе Платонова, так и в фильме Кончаловского слышится отзвук мифа о

Виктор Петрович Филимонов: ««Андрей Кончаловский. Никто не знает. .»»

160

непорочном зачатии. Травма, нанесенная Ивану войной, становится преградой на его пути к

семейному счастью. Он не в состоянии оплодотворить Марию — от слишком большой и

трепетной любви к ней. В фильме, как, впрочем, и в рассказе, речь идет не об импотенции героя

в медицинском смысле, а о неспособности в превращенном войной мире вернуться к себе, к

родной почве. Его сознание тревожит призрак отвратительного животного. Крыса, увиденная

им в плену, питающаяся жертвами войны. Мерзкий, страшный образ мировой катастрофы

заставлял его, пленного, спасаться в любви к Марии, в воображении овладевая ею.

Агрессивная животная плоть мира противостоит Ивану Бибичу и в образе его отца, иных

мужчин, посягающих на девственность Марии. Тема отца-соперника — тема не столько

фрейдистская, как полагал А. Плахов, сколько платоновская. Тема старого мира, посягающего

на начала мира обновленного. Для Кончаловского же тема «отцовства-безотцовства», поиск

героем само-осуществления — одна из самых важных едва ли не с первой картины.

Отец в исполнении опытнейшего Роберта Митчума получился не таким, каким

задумывался. Из картины пришлось вырезать многие куски именно с этой ролью, с ролью отца

героя. «Я видел его чудаковатым, странным, все время пьяным, земным, плотским, сумасшедше

плотским. Это должен был быть террорист-бабник, врубелевский Пан с корявыми руками или

Вечный дед из моей «Сибириады», сыгранный Кадочниковым, но только с угадываемой в нем

могучей эротической потенцией… В сценарии он страшно свирепел, узнав, что Мария все еще

девушка. Он бил сына и орал: «Что ж ты делаешь! Да я ее за три дня обрюхачу! А ты, дурак, не

можешь! Я внуков хочу!» И начиналась драка, они в кровь били друг друга. В конце отец падал

на колени, с расквашенной мордой, и говорил: «Нет, все-таки ты — мой сын». Ренессансный

характер. Митчум этого не мог сыграть. Он играл американский характер, а у меня был написан

славянский……Мне казалось, что это мог бы сыграть Берт Ланкастер… Теперь я понимаю, что

и Ланкастер бы не сыграл. Просто потому, что этот характер не свойствен англо-саксонскому

поведению…»

Что же такое произошло с Иваном в плену, отчего он не может духовно собрать свое тело,

разваливающееся, по его словам, на части из-за великой любви к Марии, не может собрать

плоть дома?

Герой рассказывает об этом, истязая свою больную память. И рассказывает, кстати говоря,

женщине, которая гораздо старше его и, вероятно, любовница отца, еще полного мужской силы.

Рассказывает, оказавшись с ней в постели, но так, как если бы он исповедовался матери.

«…Мы были в лагере. Японцы каждому провинившемуся сносили башку. Когда ночью

шел дождь — там все время шел дождь, как будто в комнате кипел чайник, — было так сыро,

что пальцы распухали и между ними образовывалась плесень. Я услышал этот крик… Они

схватили одного парня… Все произошло за десять секунд. Он кричал будто целую вечность. А

затем воздух рассек меч. Послышался хруст. Затем глухой стук, будто спелый арбуз упал в

грязь. А потом опять тишина. Только шум дождя. Я лежал на циновке и думал: может, это

померещилось мне. И тут я увидел крысу. Я подумал, что это самка. Беременная. Она волочила

лапы и оставляла кровавый след. Шерсть ее была в крови. Брюхо ее было так набито, что она

еле волочила лапы. Я понял, что она ела на обед. После этого я… Я женился на Марии. Нет, это,

конечно, было только в мыслях. Потому что я не хотел больше видеть лагерь, я везде видел

Марию. Куда бы я ни взглянул. Днем я работал для нее, ночью я занимался с нею любовью…Да,

в мечтах…»