Шрифт:
— Я рад, Петр Хрисанфович, что вижу вас опять на службе.
— Я и не оставлял ее. — отвечал бывший генерал-прокурор.
— Как? — спросил Государь.
— Дворянин, — продолжал Обольянинов. — который управляет крестьянами и заботится о них, служит Государю и Отечеству. (1)
Царствование Императора Николая I
(1825–1855)
На другой день после возмущения 14 декабря дин из заслуженных и очень уважаемых Императором Николаем генералов явился во дворец в полной парадной форме, сопровождаемый молодым офицером, который, без эполет и без шпаги, шел за ним с поникшей головой. Генерал просил доложить Его Величеству, что привел одного из участников вчерашних печальных событий. Его тотчас пригласили в кабинет.
— Государь. — сказал генерал, едва удерживая слезы, — вот один из несчастных, замешанный в преступный заговор. Предаю его заслуженному наказанию и отныне отрекаюсь признавать его своим сыном.
Тронутый таким самоотвержением и доказательством преданности, Император отвечал:
— Генерал, ваш сын еще очень молод и успеет исправиться… Не открывайте передо мной его вины. Я не желаю ее знать и предоставляю вам самому наказать его. (6)
Когда был учрежден инспекторский департамент гражданского ведомства, весь личный состав его представлялся Императору Николаю Павловичу, причем Государь, обратясь к чиновникам, произнес следующие слова:
— Я хочу возвысить гражданскую службу, как возвысил военную. Я хочу знать всех моих чиновников, как я знаю всех офицеров моей армии. У нас чиновников более, чем требуется для успеха службы, я хочу, чтоб штат чиновников отвечал действительной потребности, как, например, в моей канцелярии. У нас есть много честных тружеников, кои несут всю тяжесть службы, не пользуясь ее преимуществами, между тем есть такие, кои, пользуясь службою других, получают все преимущества по службе. Я не хочу, чтобы было так!
Все чиновники поклонились, и вновь назначенный вице-директор решился сказать:
— Постараемся исполнить волю Вашего Величества.
— Что тут моя воля? — милостиво возразил Государь. — Тут надо думать о благе общем. (1)
М. В. Велинский, служивший в собственной Его Величества канцелярии чиновником IV класса, получил однажды от министра внутренних дел для доклада Императору Николаю записку, в которой спрашивалось о дне Высочайшего приема для прибывших в Петербург губернаторов и губернских предводителей дворянства. Записка была препровождена в Петергоф, где тогда находился Государь, и возвратилась со следующей собственноручной ею пометой: «Завтра, в 12 часов, в Зимнем дворце». Повеление это было передано Белинским министру, но затем он сообразил, что в следующий день приходится суббота, а приемы губернаторов и предводителей (как он заметил) назначались Государем всегда по воскресеньям, и потому Велинский решился написать министру, что «Государю Императору благоугодно назначить прием не завтра, а послезавтра, в воскресенье, в 12 часов, в Зимнем дворце». Вместе с тем Велинский вложил в портфель, посылаемый к Государю, записку такого содержания: «Ваше Императорское Величество изволили назначить прием губернаторов и губернских предводителей завтра, в 12 часов, в Зимнем дворце. Принимая во внимание, что в течение моей пятнадцатилетней службы не было примера назначения Вашим Величеством приема губернаторов и губернских предводителей в субботу, а всегда в воскресенье, и полагая, не произошло ли здесь ошибки в днях, я известил министра внутренних дел о назначении приема в воскресенье. Если же я сделал ошибку, всеподданнейше прошу Ваше Величество меня простить».
На другой день, в субботу, Государь приехал в Зимний дворец, что сделало для Белинского предположение собственной ошибки вероятным. В двенадцатом часу он посылает своего курьера, но проходит час, другой, — курьер не возвращается. Белинский остается в томительной неизвестности, почти не отходит от окна. Наконец, в половине третьего приехали курьеры и его, и дворцовый с портфелем. Белинский в крайнем безпокойстве нетерпеливо высыпает из портфеля все бумаги и, к величайшей радости, находит между ними свою записку с надписью Государя карандашом: «А я и забыл, что сегодня суббота». (1)
Когда Государь приезжал в Инженерное училище и, окончив его осмотром, направлялся к выходу, то кадеты училища, следовавшие до того все время на почтительном расстоянии за своим начальством, в этот момент теряли всякую дисциплину и бросались к Государю, чтобы подать ему шинель и вынести его на руках к экипажу. Это было, так сказать, уже их неотъемлемое право, против которого не восставало начальство и которое Государь всегда снисходительно допускал. Они подымали его при этом буквально на воздух и чуть не бегом выносили по лестнице к экипажу. Понятно, что Государю такое воздушное путешествие было вовсе неудобно, но он терпел его, чтобы доставить юношам счастье чем-нибудь выразить их любовь и преданность ему. Однажды, при общей торопливости занять место, случилось, что кто-то нечаянно щипнул Государя, желая, конечно, в излишнем усердии, хоть за что-нибудь прицепиться. Государь и на это не рассердился.
— Кто там щиплется? Шалуны! — сказал он, лежа на кадетских руках при спуске с лестницы. (2)
В 1831 году, когда холера впервые посетила Москву. Император Николай Павлович, извещенный эстафетой, решился тотчас туда ехать. Императрица Александра Феодоровна, напуганная неведомой и страшной болезнью, умоляла Государя не подвергать себя опасности, но Государь остался непреклонен, тогда Императрица привела в кабинет Государя Великих Княжон и Великого Князя Константина Николаевича, тогда еще ребенка трех лет, думая, что вид детей убедит Императора.
— У меня в Москве 300 тысяч детей, которые погибают. — заметил Государь и в тот же день уехал в Москву. (2)
Несмотря на очень холодную зимнюю погоду. Николай Павлович постоянно гулял пешком всякий день. В 1830 году он шел по Дворцовой набережной и видит, что перед ним идет человек в одном сюртуке. На дворе было 22 градуса мороза.
Неизвестный шел скорым шагом, то тер руки одна об другую, то клал их в карманы, и видно было, что бедняга продрог от холода. Государь ускорил свои шаги, нагнал его и спросил торопливо: