Шрифт:
Облаченный в белоснежную тогу без каких-либо знаков отличия, взмокший от пота Варрон бодрой поступью шел вверх по лестнице и каждый встречный кланялся ему. На первый взгляд, могло показаться, что юноша утомлен полуденным зноем и потому так спешит окунуться в прохладу северной галереи. Однако причины, вынудившие любовника зесара торопиться, были никак не связаны с погодой. Клавдий не приглашал Варрона на церемонии в тронный зал и не допускал в овальную комнату. Сегодня взысканец планировал нарушить заведенный порядок и явиться на государственный совет незваным, отлично понимая, что этот смелый поступок может стоить ему немилости и даже ссылки на родину, в Ликкию.
Он рисковал всем, чего добивался годами, но не мог больше терпеть, не желал молчать и закрывать глаза на очевидные вещи. За десять лет, проведенных с Клавдием, Варрон застал расцвет могущества зесара, его 'золотую пору', и оттого столь болезненно воспринимал грядущий закат.
Их знакомство с Богоподобным состоялось по воле случая: владыка направлялся в гости к сестре, через Предгорья, когда внезапный оползень вынудил его свернуть на более длинную дорогу и заночевать в имении небогатых, провинциальных нобилей.
Отец семейства представил зесару трех сыновей, готовых на все, лишь бы вырваться из захолустья в столицу. Клавдий отдал предпочтение самому младшему - задумчивому, бледному мальчику с восхитительно искренними глазами.
Варрон понимал, что ответив мужчине взаимностью, поднимет престиж Дома и обеспечит родню деньгами. Даже в таком юном возрасте ликкиец умел заботиться о тех, кто был ему по-настоящему дорог.
Повелитель щедро осыпал любовника подарками и исполнял его капризы. Это приносило мальчику радость, но в тоже время - добавляло забот. Почуяв, что взысканец оказывает огромное влияние на зесара, сановники льстили и раболепствовали, ради одно замолвленного перед Богоподобным слова. Сам того не желая, Варрон все время находился в центре политических интриг, знал о противостояниях Домов, обладал властью вершить людские судьбы.
Становясь старше, ликкиец учился с умом пользоваться имевшимися у него привилегиями. Он никому не позволял помыкать собой. Сплетники обвиняли юношу в исключительной меркантильности, не веря в то, что его чувства к стареющему зесару могут быть искренними. Варрон же не мыслил своей жизни без Клавдия и, устав от дворцовых дрязг, мечтал уехать с ним на юг Поморья, поселиться на красивой вилле, проводя дни в ласковой неге и наслаждении друг другом.
Внутренне соглашаясь с молодым любовником, владыка все же боялся выпустить власть из рук: у него не было наследника, а потому надлежало передать жезл кому-либо из младших братьев или племянников. Клавдий медлил, постоянно откладывая это решение. Ему хотелось вручить мерило наидостойнейшему.
Варрон не осуждал Богоподобного за вынужденное промедление, но бесконечные издевки дворцовых пересмешников, косые взгляды и колючие шепотки, бросаемые в спину, делали юношу все более подозрительным и нетерпимым. Даже обосновавшиеся во дворце братья, которые много лет пользовались добротой взысканца, охотно принимали подарки, просили о них, в тоже время завидовали Варрону и смеялись над его проблемами. Это обижало сильнее, чем тысяча лживых улыбок, заискиваний и не стоящих ничего поклонов местных сановников. В трудный час ликкийцу не на кого было положиться. Он мог рассчитывать только на себя и заступничество Богов.
Покинув галерею, любовник зесара свернул в просторный коридор, где толпились отслужившие полгода Всадники. Благородные юноши лучших кровей, веселые, беззаботные, яркие личности, не сломленные однообразностью дворцового распорядка, навязанной дисциплиной и принуждающей к беспрекословному повиновению строгостью, разом обернулись и склонили головы. Варрон знал, что перед ним - опора государства: совсем скоро эти парни получат назначения и станут политиками, чиновниками, военными. У них было светлое детство, счастливая юность, которую сменит обеспеченная благами зрелость; у него - только бесконечные проблемы и неясные перспективы. Взысканец ощущал волны насмешливого презрения, исходящие от Всадников, и платил им высокомерной ненавистью.
Вопреки ожиданиям ликкийца, в овальной комнате помимо Клавдия находился лишь понтифекс культа ктенизидов Руф. Итхалец по происхождению, ровесник зесара, он носил курчавую бороду средней длины и прямые светлые усы. Из-под высокой, надвинутой до бровей шапки выглядывали карие, широко посаженные глаза храмовника, в которых застыло надменное выражение, будто он знал все лучше других. Одеяние Плетущего Сети, как он просил себя именовать, состояло из кусков черной и красной материи, сшитых между собой и образующих единый многослойный наряд. В правой руке Руф держал посох с набалдашником в форме паука. Ничто так не раздражало Варрона, как монотонный стук этого жезла о мраморные плиты пола, когда культист перемещался по дворцу. Сейчас ктенизид сидел в кресле, обложившись подушками, и о чем-то негромко беседовал с Клавдием.
Появление в комнате юноши стало полной неожиданностью для обоих мужчин. Руф презрительно поджал губы. С таким же недовольством он, вероятно, посмотрел бы на крысу, которая осмелилась приблизиться к обеденному столу. Клавдий выдавил приветливую улыбку, хотя, на самом деле, не был рад молодому любовнику - зесар всегда считал опасным подпускать к высокой политике незрелых юнцов. История знала множество примеров, когда попустительство и потакание амбициям молодежи имели весьма плачевные последствия для государства.