Шрифт:
Мышиная возня одна. Крестины, именины… Надоело всё и все.
Предусмотрительно сохраненный файл с началом рассказа развернулся на мониторе. Я перечитал, заменил пару слов, удалил ненужное местоимение. Затем включил музыку и час-полтора по слову, по предложению набирал текст. А когда понял, что больше не в состоянии выдавить ни полстрочки, закрыл документ и отправился погулять.
Погода шептала. Люблю осень. Вот такую: по-городскому пыльно-золотистую, когда еще сухо и солнечно, а лужи, если и появляются, то высыхают за ночь. Когда еще можно гулять, не боясь назавтра получить мокрый нос. Уже не жарко, но пока тепло. Исчезли комары – вместо них в воздухе звенит легкая, едва заметная грусть. И сам воздух пахнет чем-то иным, недоступным в остальные месяцы…
Я брел без цели, вдыхая конец сентября и медитируя над будущим произведением. Над тем, насколько они разные, две Вероники – настоящая и вымышленная. Собственно, непохожести я и добивался, пытаясь завуалировать чувства, детали, подробности. Даже придумал игру – назвал героиню по имени бывшей супруги и постарался максимально развести характеры. Но, с другой стороны, есть ли среди этих двух женщин хоть одна настоящая? Как выяснилось, жены я совсем не знал. Что начал понимать, к сожалению, лишь спустя три года совместной жизни.
Однажды, вскоре после нашего знакомства, она попросила: «Яшка, если я буду выпендриваться и капризничать, ты схвати меня в охапку и крепко-крепко, долго-долго держи. Я буду вырываться, пытаться дать коленкой в пах, ноты, пожалуйста, потерпи. И не отпускай, пусть я буду звать на помощь соседей. Ты ведь маленький сильный медвежонок, у тебя должно получиться».
Об этом она забыла очень быстро. Забыла, что я не более чем неуклюжий маленький медвежонок. Когда-то уверяла, что неуклюжесть делает меня милым. А однажды я получил откровение: моя неуклюжесть – первое, что ее во мне бесило. Она ждала, что я буду читать ее мысли, чувствовать с полуслова, полувзгляда.
А ведь так и было. Давно. В самом начале.
Когда мы были молодыми восторженными дурачками, принимающими друг друга такими, какие есть. Или наоборот, пока не знали друг друга по-настоящему и слепо любили придуманные собой же картинки. Прошло время, и нам сделалось убийственно скучно друг с другом. Сначала она заскучала со мной, чего почти не скрывала. Затем мне захотелось большего…
Результат не заставил себя ждать.
Я честно и долго старался исправить положение. Даже молился, как учил Стасик. Долго, исступленно. С верой, что ответ придет, и Вероника меня простит. Каялся и перед ней, и перед небесами. И – тишина. С женой расстался, а с Богом ни разу не встретился.
И впрямь был готов возненавидеть весь мир, только бы она меня простила. На стенку лезть.
Нет! Дребедень и бред. Все – бред и дребедень. Отвернуться, забыть, не озираться. Лучшее впереди. Еще немного, и все пройдет, утихнет. В конце концов, я сделал, что мог. Не простила – ее проблемы.
Павел Андреевич поставил на столик у кровати пузырек с лекарством.
– Вот, мамуль, новая порция. Я снова ненадолго отъеду, ты не скучай, хорошо? Если что – сразу звони.
И торопливо покинул комнату.
Мама болела давно. Некогда удивительно красивая и молодая – она родила его в восемнадцать, к пятидесяти напоминала шелестящий бумажный лист, исписанный с обеих сторон.
Но ведь она могла несколько лет назад умереть. Счастье, что Целитель помог!
Воспоминания дались Павлу с внутренней болью.
…Она заболела как-то вдруг, без причины. Врачи разводили руками, не в силах поставить диагноз. Прописали какие-то уколы. И завели шарманку про дорогостоящее длительное лечение. Какое лечение, от чего, где – кто б знал. Сын не пожалел бы никаких денег на операцию, санаторий, на что угодно. Лишь бы нашелся доктор, предложивший реальную помощь.
Бабки-шептуньи, знахари, экстрасенсы – безрезультатно. Несколько госпитализаций подряд, консультации авторитетных специалистов – мимо. Павел Андреевич стоптал пороги храмов. Молился. Постился. Плакал. Мама умирала. Мама, которую он горячо любил… в которую, позор, если бы кто узнал, был влюблен.
«Господи, Ты же видишь, как она мне нужна, – кричал он в подушку. И в небеса, выходя поутру на балкон. – Тебе что, жалко? Или трудно?»
Ответа не приходило.
Павел предположил, что неправильно молится. И начал читать соответствующую литературу. В магазине, в библиотеке, в сети он находил множество книг и статей. Если Бог не хотел помочь, он разыщет того, кто захочет!
И однажды нашел.
«Одним из наивысших среди ангелов следовало бы считать не привычных нашему слуху Михаила или Гавриила, а более тихого и неприметного архангела Рагуила. Само его имя означает «друг Бога». Согласно «Книге Еноха» именно Рагуилу поручено следить затем, чтобы поведение других ангелов всегда было добропорядочным. Также он является ангел ом-хранителем Земли и второго неба, и именно он привел Еноха на небеса. Так не логично ли почитать его выше начальника солдат или почтальона-«благовестника»? Мы полагаем, логично.
Несмотря на свое высокое положение, по какой-то необъяснимой причине в 745 году н. э. Рагуил наряду с несколькими другими высокопоставленными ангелами был отвергнут римской церковью. Папа Захарий назвал друга Божьего «демоном, выдающим себя за святого».