Шрифт:
Тетка захлопнула папку и удалилась. Русый откашлялся.
– Подсудимые! Вы имеете право разделить обвинения. Как показало следствие, в осквернении останков и доведении до самоубийства замешан лишь один из вас.
Вот он, момент истины, когда через наш непрочный союз пробежит трещина. Джеронимо, с его-то мозгами, без проблем сможет доказать, что убийство вышло случайно, как и незаконное проникновение. Меня сбросят в подсолнухи, а эти двое потом как-нибудь отыщут выход на поверхность.
– Нет, – услышал я голос Вероники слева.
– Дайте суду развернутый ответ! – прикрикнул Русый.
– Ты тупой? – Голос Джеронимо справа. – Мы – команда. И за все, что мы сделали, отвечать будем тоже вместе. Сначала было незаконное тройное проникновение, потом мы плясали по вашему Педре, пока он не подох, и, наконец, глумились над его подружкой, пока она не повесилась. Насчет останков я, правда, не в курсе, но и там наверняка без меня не обошлось. Там, откуда я пришел, меня звали – Джеронимо Осквернитель.
По залу отчего-то прокатился смешок. Черноволосый снова спрятал улыбку, Русый задохнулся от возмущения, а Седой застучал молоточком, как будто из трибуны полезли наружу все подряд гвозди.
– Тишина! Неуважение! Молчать! Суд!
Когда в зале сделалось тихо, Седой вздохнул и спросил, кто может что-то сказать в защиту обвиняемых. К трибуне вышел командир.
– Покровский Семен Денисович, – представился он. – Главнокомандующий войсками Нового Красноярска и начальник организации внутренней безопасности.
На этом, видимо, его способности к официальной речи иссякли, потому что далее прозвучало следующее:
– Я хочу сказать: кому какое дело до этого дохлого дрища и его подстилки? Этот недоумок вообще тут воду мутил по-страшному.
– К порядку! – Седой пристукнул молотком, а Русый нехотя заявил:
– Суд вынужден заметить, что Верховский Павел Иванович, более известный как Педро Амарильо, действительно уличался в экстремистской деятельности, был связан с подпольной газетой революционного толка и писал стихотворения, резко критикующие власть.
– Это в данном случае не является смягчающим обстоятельством, – вмешался Седой. – Убийство есть убийство. Семен Денисович, вы имеете еще что-то сказать?
Командир почесал в затылке.
– Ну, значит, армия заявляет ходатайство. Кажись, так.
– Принято, садитесь, – стукнул Седой. – Обвинение?
К трибунам вышла та же тетка, но уже с закрытой папкой. Переводя взгляд с одного из нас на другого и затем на третью, она принялась выплевывать слова:
– Обвиняемые жестоко убили человека в первые же секунды пребывания в Новом Красноярске. От дальнейших разрушительных действий их удержал только вовремя подоспевший взвод наших уважаемых защитников. В связи с этим обвинение настаивает на высшей мере наказания. Использование закостенелых убийц в качестве подпитки генофонда представляется крайне опасным, поскольку до сих пор нет исследований, опровергающих тот факт, что преступные склонности передаются следующему поколению…
– Гипотезу, – мягко заметил я, когда она остановилась.
Тетка зыркнула на меня с такой яростью, что мой эмоциональный двойник возликовал. «Скоро ты наешься до отвала», – пообещал я ему.
– Что, простите? – источая страшный яд, переспросила тетка.
– Не факт, а гипотезу, – пояснил я. – Иди речь о факте, вы бы просто сказали: факт. Но вы говорили об исследованиях, которые не могут опровергнуть этого. И немножко запнулись.
– Не нужно играть в слова, господин Риверос, – вздернула нос тетка. – Суть от этого не меняется.
– О, еще как меняется! – Я даже встал, продолжая мило улыбаться. – Выдавая спорную гипотезу за факт, вы подтасовываете обстоятельства и вводите в заблуждение суд. Я, конечно, не хочу сказать, что вы делаете это намеренно, нет, но вы, по всей видимости, просто некомпетентны в вопросах генетики и взялись рассуждать о них с позиции плебея. Вполне нормальный подход для более чем среднего представителя биомассы. Я же, будучи личностью по сравнению с вами выдающейся, просто указываю на оплошность. Не вам даже, а скорее досточтимому суду.
Тут я поклонился трибунам и сел обедать. Ярость, которую источала женщина, можно было наворачивать половником. Густая, горячая, бессильная…
– Протест принят! – врезался в трибуну молоток Седого. – Обвинение! Попрошу впредь тщательнее обдумывать слова.
Джеронимо подвинулся ко мне и шепотом спросил, какого черта я делаю.
– Тебе что, местные девчонки не понравились? – спросил я, но Джеронимо не дал мне еды. Улыбнулся и ответил:
– Поверь, если нас оправдают, тебе будет не до девчонок, потому что Вероника тебя кастрирует.