Шрифт:
–– Да, – подтвердил Леонардо.
–– Так вот он и есть тот самый кондотьер, поставивший вашему ученику подножку!.. Его зовут Баттисто Вилланис! Он был лучшим арбалетчиком в отряде телохранителей герцога Валентино и одним из самых преданных ему солдат, но из-за того неприглядного поступка, когда он мальчику поставил подножку, герцог приказал отрубить ему полступни, чтобы другим солдатам неповадно было совершать подобные мерзости!
Леонардо вспомнил, как он обещал этому кондотьеру расправиться с ним, если их пути пересекутся, но, услышав рассказ Августо, он почувствовал себя подавленным. В его сердце шевельнулось сострадание к этому искалеченному солдату.
–– Герцог наказал его более жестоко, чем я мог бы это сделать, – тихо проговорил он и, пришпорив коня, иноходью, боком, выехал на середину площади.
Трубы герольдов по жесту герцога Валентино замолчали, толпа притихла, калека-кондотьер Баттисто Вилланис, опираясь на костыль, угрюмо, исподлобья, смотрел на Леонардо, так и не сойдя со своего места. Мастер заставил коня несколько раз обойти вокруг него, гарцуя, потом встать на дыбы и сбросить серебряную подкову. Она угодила в грудь бывшего кондотьера, заставив его покачнуться и отвлечься от угрюмого созерцания танцующего перед ним коня с восседавшим на нём исполинским седоком. Подкова со звоном ударилась о медный нагрудник его обветшалых доспехов и упала к его ногам. Он поднял её, и толпа горожан взорвалась ликующими криками. Леонардо удалился с площади, а на его место выехал герцог Валентино. В отличие от одноцветной чёрной одежды мастера, он блистал великолепием своих доспехов, украшенных не только ювелирной отделкой на них геральдических отличий его знатного рода, но и перьями розовых ибисов, вставленных в его позолоченный шлем и наплечники, сделанных для него ювелирным мастером Соломоне да Сессо, изготовившим также для него и позолоченный триумфальный меч Знаменосца Римской Церкви; этот ювелирный мастер, как и Леонардо, ехал в его свите.
Трубы герольдов опять пронзительно протрубили «Внимание», и горожане на площади умолкли. Герцог Валентино плавно, как и Леонардо, повёл коня иноходью, то поднимая его на дыбы, то заставляя его кланяться перед народом; толпа, видя, как его конь припадает на правую ногу, вытягивая вперёд левую, приходила в восторг.
–– Золотой и серебряной подковы! – вновь стало раздаваться из людского шума.
Герцог Валентино, пришпорив коня, поднял его на дыбы и, удерживая в таком гарцующем положении на двух задних ногах, повёл его вдоль линии народа, заставляя его при этом сбрасывать с копыт передних ног золотую и серебряную подковы. Людская толпа, видя их драгоценный блеск, пришла в невообразимое смятение и разразилась настоящим гвалтом иступлённых криков, и, если бы не сдерживающие людей берровьеры городской джустиции, они ринулись бы вперёд и сорвали с коня не только его подковы, но и разнесли бы его по клочкам вместе с его знатным седоком. Первая, золотая, подкова полетела в калеку-кондотьера Баттисто Вилланиса; вторая, серебряная, – в толпу. Шум достиг такого апогея, что сквозь него едва слышались зазвучавшие трубы герольдов, возвещавшие продолжение триумфального шествия гонфалоньер-Капитана и Знаменосца Римской Церкви. В людской толпе началась драка из-за серебряной подковы, и герцогу Валентино пришлось отдать приказ кондотьерам, чтобы они успокоили дерущихся. А бывший солдат отряда телохранителей герцога, калека Баттисто Вилланис, не сводил изумлённых глаз с Леонардо, понимая, что если бы не он, то ни серебряной подковы с копыт его коня, ни тем более золотой подковы от коня его бывшего хозяина ему ни за что бы ни перепало. Он смотрел и не сводил с него взгляда до тех пор, пока мастер не скрылся из виду.
А триумфальное шествие Знаменосца Римской Церкви и его церковного войска между тем продолжило своё движение по улицам Рима. Миновав Пантеон, площадь Навоне и мост Сант-Анжело, процессия неторопливо свернула на улицу Деи Коронари и направилась к воротам Ватикана; здесь, на площади перед собором Св. Петра, торжественную процессию встречала кардинальская Апостолическая Курия во главе с Его Святейшеством, Первосвященником Римской Католической Церкви, римским Папой Александром VI Борджа. В блистающем плувиале и такой же тиаре, возвышающейся на голове, расшитых золотом и украшенных драгоценными камнями, Папа взволнованно переминался с ноги на ногу, держа в руках багряную подушечку с лежащей на ней Золотой Розой – высшей наградой церкви, даруемой ею лучшим её приверженцам. Герцог Валентино по достоинству оценил дипломатический шаг семидесятилетнего отца, увидев за его спиной кураторов маджонского заговора: кардинала Монреале и кардинала Паоло. Спешившись с коня, он снял шлем гонфалоньер-Капитана, надев вместо него герцогский берет с изображением Голубя Духа Святого, расшитого жемчугом, и затем подошёл к Папе в торжественном окружении оруженосцев, державших по бокам него щиты с надписью «Щит Римской Церкви»; снял берет и, упав на колени, поцеловал рубиновые кресты на его туфлях. Обвислые щёки Александра VI затряслись от самовлюблённого величия, а в глазах забрезжила серая унылость лицемерной приветливости.
–– Сын мой! – с недостатком торжественности зазвучали его слова. – Имя Цезаря – Счастье Цезаря! И я, как никто другой, знаю подлинную цену этого высказывания древних, потому что именем своим ты прославляешь величие Нашей Матери Римской Католической Церкви; именем, которым наградил тебя Всеблагой и Я!.. Встань же, сын мой, с колен и прими в дар Радость обоих Иерусалимов, земного и небесного; Радость нетленную, знаменующую Свет Венца Христова – Золотую Розу! – и он под звуки затрубивших труб герольдов и зазвонивших колоколов собора Св. Петра вручил сыну подушечку с золотой Розой.
–– Да здравствует Знаменосец Римской Церкви! – дружно грянуло церковное войско.
К герцогу Валентино сразу подступили кардиналы, дипломаты и послы других государств и стали поздравлять его с удачным разоблачением маджонского заговора и полной победой над заговорщиками, не забыв упомянуть о его превосходной выдумке с золотыми и серебряными подковами. Во время этой похвалы герцог оборачивался и благодарно смотрел на улыбающегося ему Леонардо. Папа Александр VI тем временем со страхом смотрел на сына, пожирая его ненавидящим взглядом. Окончание этой триумфальной процедуры вхождения в Рим гонфалоньер-Капитана и Знаменосца Римской Церкви ознаменовалось торжественным обедом в зале Свободных Искусств Ватикана, на котором, пользуясь поддержкой большого количества учёных из свиты герцога Валентино, римский Папа разрешил давно мучивший вопрос об открытых землях Колумбом между испанскими и португальскими дипломатами. Выслушав мнения всех дипломатических сторон и доводы учёных, Александр VI в заключение спросил, что думает по этому поводу его сын, но, пренебрежительно махнув на него рукой и не дав ему открыть рта, – этот жест отразился в глазах его сына яростной вспышкой молнии – подошёл к глобусу и, так как, будучи испанцем и давно имея на этот счёт своё решение, простым росчерком угольного карандаша разделил на нём открытые в Атлантическом океане земли таким образом, что большая их часть отводилась Испании. Испанские дипломаты и кардиналы захлопали в ладоши; португальцы, сочтя себя оскорблёнными, покинули Зал Свободных Искусств. Леонардо, привыкший к безнравственному самодурству Сильных Мира, остался при этой выходке римского Папы спокойным и невозмутимым. Он занял своё место между мастером Браманте и Пентуриккьо и продолжил прерванную трапезу с таким видом, словно бы ничего и не произошло. Однако злые события этого дня, провоцируемые Александром VI, ещё не закончили его удивлять страшными и отвратительными кознями римского Папы, заставившими многих за праздничным столом похолодеть от ужаса.
–– Зная, сын мой, о твоём усердии в раскрытии маджонского заговора и наказании заговорщиков, замысливших против тебя жесточайшее преступление, – лилейно распевал Папа со слащавой улыбочкой на губах, льстиво глядя сыну в глаза. – И я решил помочь тебе в поимке тех, чей злой ангел-хранитель скрыл их от твоего ясного взора и справедливого возмездия. Вознеся молитвы Вседержителю, получил я от него откровение о жертве Ему, Всемогущему, через возрождение традиции императора Нейрона «Deo Optimo Maximo Hostia»*, побуждающей преступников из светских вельмож отписывать их Правителю, наместнику Бога на земле, все имеющиеся у них владения вместе с движимым и недвижимым имуществом и казной. Вот тебе, сын мой, булла о завещании твоей Церковной Области дополнительного владения одного из тех, кто принимал участие в маджонском заговоре, но избежал твоего справедливого наказания… Вторая булла ещё одного маджонского преступника, ушедшего от твоего справедливой десницы, отойдёт Римской Кампаньи Ватикана! – и с этими словами он жестом указал на кардиналов Монреале и Паоло, начавших корчиться за столом в предсмертной агонии от выпитого ими отравленного вина.
Все, кто сидел за столом, побледнели, превратившись в изваяния. Они застыли, остановив то мгновение, в котором застиг их ужас: кто-то сидел с открытым от смеха ртом; у кого-то рука с фруктами застыла в воздухе, поднося их от вазы к себе; некоторые сидели в непринуждённой разговорной позе, – их непосредственное движение рук тоже так и осталось висеть в воздухе; а у кого-то изо рта торчал кусок ещё не поглощённой ими пищи; и все не сводили глаз с умирающих в страшных мучениях двух кардиналов. Папа Александр VI остался доволен произведённым впечатлением, и, когда оба кардинала застыли на каменном полу, он, сложив руки, ладонь к ладони у себя возле губ, прошептал молитву и потом с небрежным видом сделал жест монашьей прислуге убрать трупы из зала.