Шрифт:
– Да, - Инга отложила карандаш и снова принялась за чтение:
– “Мы встретились с академиком Глуховцевым в демонстрационном зале на предприятии, которое он возглавляет”...
– Он сам выбрал место, - вклиниваюсь я.
– Зал - музей их фирмы. Там выставлены почти все разработки. Кроме самых уж секретных.
Инга делает в тексте пометки, кивает и продолжает:
– “Валентин Петрович, ракетно-космический комплекс “Знамя-5” - “Лунник-5” летит к Луне. Выведение комплекса на орбиту было обеспечено вашими двигателями...”
– Стоп. Следующий кусок текста сохраняем, как есть. Там описан очень деликатный момент в отношениях Королевина и Глуховцева, и нам лучше в “глуховцевском” варианте ничего не менять...
– А в чем суть?
– взгляд Инги скользит по тексту.
– Ах, вот оно что... Королевин хотел, чтобы Валентин Петрович сделал для “Ленина” большие кислородно-керосиновые двигатели. А Глуховцев был против... В итоге ЦК партии все же обязал Глуховцева сделать большие двигатели.
– Не совсем так. Глуховцев и сам понимал, что на лунную ракету нужны очень мощные двигатели. Его конструкторское бюро уже разрабатывало не только кислородно-керосиновые движки, но и ракетные моторы на высококипящих компонентах топлива. Знаешь, что сказал мне Глуховцев по этому поводу? “Может быть, кому-то из ретроградов нравится езда на лошадях. Но лично я предпочитаю автомобиль”.
Инга задумчиво хмурит брови:
– Гм, довольно язвительно сказано, не находишь? И ты хочешь вписать эти слова в текст интервью? А Королевин не обидится? Глуховцев ведь именно его считает ретроградом.
– Проблемы великих - пусть решают великие, -философски замечаю я.
– Глуховцев говорил именно так, как будет написано в моем варианте статьи. Читай дальше.
Далее Глуховцев пускается в подробные и занудные рассуждения о ракетных топливах. Даже в исполнении чудного голоса любимой девушки слушать это нормальному человеку совершенно невозможно. Минут через пять ловлю себя на том, что постепенно перехожу в состояние легкой дремы. Героически возвращаюсь к бодрствованию, и отчаянно борюсь с накатывающими атаками Морфея.
Наконец, Инга завершает чтение. Мы оба некоторое время молчим.
– Очень интересное интервью может выйти в газете за твоей подписью, Март, - наконец, нарушает молчание Инга.
– Хороший пример для студентов журфака: как можно много говорить и в итоге совершенно ничего не сказать.
– Все записано так, как говорил Глуховцев. Плюс еще редактура его референтов, - замечаю с легким раздражением.
– Я тебя ни в чем не обвиняю. Просто Глуховцев наговорил тебе с три короба, но главного так и не сказал.
– Глуховцев - тот еще гусь лапчатый!
– констатирую с сарказмом.
– Он и его референты постарались обойти все острые углы.
– Может быть, может быть, - с задумчивой рассеянностью произносит Инга.
– Но почему Глуховцев убрал из текста практически все подробности, которые касались его жизни? Да и о заслугах сказано слишком уж обще...
– Скромничает, - усмехнувшись, говорю я.
– Скромный академик, Герой Соцтруда и лауреат целой кучи премий. Застенчивый гений - вот кто наш Валентин Петрович!
– Не-а, - Инга подпирает подбородок кулачком.
– Гениальности и способностей организовать работу у него, конечно, не отнимешь. Но такое желание замолчать свои заслуги, скорее, свидетельствует о какой-то глубокой психологической травме.
Она снова замолкает, а потом говорит:
– Март, а ведь Глуховцев до сих пор переживает, что его заставили сделать большие двигатели для лунной ракеты. Растоптали его мнение. Причем, публично.
– Не думаю, - трясу головой.
– Он же наверняка за эту работу получит еще одну государственную премию, а может и вторую звезду Героя!
– Награды - наградами, - отмахивается Инга.
– Но ты пойми: его ведь перед всем миром унизили, грубо не посчитались с авторитетом, заставили выполнить приказ. Он его отлично выполнил - ракета летает. С одной стороны Глуховцев и рад этому, но с другой стороны успешные старты лучше всяких красноречивых доказательств говорят о том, что он все же был неправ в споре с Королевиным.
– Для написания статьи мне эти психологические нюансы вряд ли сгодятся, - я пожимаю плечами.
Какое-то время мы сидим молча. Потом припоминаю:
– Да, и кстати... У Глуховцева на стене музейного зала висит портрет Гагарова в скафандре. Такой же, какой был у Королевина, Михеева и у самого Глуховцева на значках...
– И на нем есть подпись Гагарова?
– Конечно. Такая же странная. “Гагар” с волнами вместо четкого “Гагаров”.
– Чертовщина какая-то!
– в сердцах произносит Инга.
В прошлое воскресенье мы весь день просидели в читальном зале Ленинки и перелопатили целую гору литературы по космонавтике. Результат поиска оказался нулевым. Ни в одной книге, ни в одном журнале или газете мы так и не нашли загадочного автографа космонавта Гагарова.