— Я не могу пить. Разве только сегодня вечером. Но ко мне нельзя, у меня такие неприятности, я тебе передать не могу… Поэтому давай отложим на потом. Я же за рулем.

— А я выпью.

Через некоторое время Вера вынесла из спальни сверток. Коричневая почтовая бумага, скотч.

— Ну что, развернем? — спросила я.

— Конечно.

Вера отодрала скотч, развернула бумагу, и мы увидели целлофановый пакет, а сквозь него просвечивала толстая пачка долларов.

— А-а-а… Что же это такое? Откуда? У нее же денег даже на мороженое не было… Когда последний раз шли с ней по улице, она сказала, что «зайцем» на автобусе ездит, потому что заплатить нечем. А когда я предложила купить нам по мороженому, она лишь усмехнулась. А ведь это было в тот самый день, когда она ко мне в парикмахерскую пришла, чтобы ВОТ ЭТО отдать на хранение. Я ничего не понимаю.

— Значит, ее убили из-за этих денег, — вырвалось у меня.

— Ты что? Она бы в жизни не взяла!

— Да я не о том. Просто ее убийство как-то связано с этими деньгами. Слишком уж все странно. Тем более такая сумма. Можно я хотя бы пересчитаю?

— Возьми их, возьми их, Христа ради, чтобы у меня в доме их не было. Это нечистые деньги. Она не могла их заработать. Не могла. Это что же такое надо сделать, чтобы зараз такие деньжищи отвалили? А то еще и меня убьют.

Вера испугалась не на шутку.

— Хорошо, я возьму, но, когда все выяснится, я тебе их верну.

Я пересчитала деньги. Две тысячи долларов. Ничего себе. Ну откуда они у нее? ОТКУДА?

— Я их все равно не возьму. Ни при каких условиях. Лучше уж потрать их на то, чтобы найти изверга, который ее убил.

— Скажи, Вера, ты не замечала за ней в последнее время каких-то изменений?

— Что? — Она была еще под впечатлением увиденных денег. — Каких именно?

— Пока еще не знаю. Какое у нее было настроение?

— Переменчивое. Последние месяцы, начиная примерно с марта, мы виделись редко. Я работала, а она только и занималась тем, что искала работу. А… Я поняла, к чему ты клонишь. Ты об Игоре? По-моему, она была влюблена в него.

— Я видела Волостнова. В него можно влюбиться. Но это могло произойти с Соней лишь в том случае, если бы он подал ей хоть какую-то надежду. Она — судя по тому, что мне удалось узнать о ней за эти три дня, — человек неглупый и не стала бы обольщаться надеждой на взаимность, если бы не он сам… Может, я непонятно объясняю, но, вероятно, он сам шел на сближение. Она была ему зачем-то нужна. Такой мужчина, как Волостнов, не стал бы встречаться с девушкой, обладающей столь некрасивой внешностью, если бы ему это не было нужно. А что, если они были самыми настоящими любовниками?

— Это очень смелое предположение.

— Я достаточно хорошо знаю мужчин, чтобы предположить и такое. Волостнов принадлежит к типу людей, склонных к нарциссизму. То есть к самолюбованию. Вполне вероятно, что ему было недостаточно обычных поклонниц, обожающих его и поклоняющихся ему, и поэтому, встретив Соню, он мог испытать еще большее превосходство. Они составляли потрясающую по своей оригинальности контрастную пару. Это могло его возбуждать…

— Перестань! Соня была не из таких. У меня вообще в голове не укладывается эта история с Эдиком, а ты уже нафантазировала и про Волостнова. Тебя послушать, так Соня была просто роковой женщиной, за которой мужчины бегали толпой.

— Я была в квартире Волостнова, и посмотри, что я там нашла… — Я достала из своей вместительной сумочки пакет со сложенной в нем розовой сорочкой и поднесла к глазам Веры. — Что ты скажешь на это?

— Я знаю эту сорочку. У нее был такой гарнитур. Она долго копила деньги, чтобы купить его. И если это действительно ЕЕ сорочка, то на ней должна быть прожжена дырка… Это я нечаянно уронила пепел с сигареты, когда Соня ночевала у меня…

Мы достали сорочку.

— Вот она! Точно. Тогда я вообще ничего не понимаю.

— Соня жила своей жизнью и не была обязана ни перед кем отчитываться. Тут и понимать нечего. Сколько ей можно было носиться со своей девственностью, которую и так отняли против ее воли…

— Еще вопрос: пользовалась ли Соня косметикой? В частности, пудрой, и если да, то какой именно?

— Нет. Она принципиально не пудрилась. И не румянилась. Только слегка подкрашивала ресницы и губы. Это абсолютно точно.

Я снова запутывалась в своих собственных версиях.

— А не могла она, скажем, прийти в гости к какой-нибудь подруге, а та предложила ей напудриться…

— Исключено. Она считала, что пудра засоряет поры. Но почему тебя так интересует именно пудра?

— Представь, когда я обнаружила Соню, ее лицо было густо вымазано в крем-пудре, глаза накрашены, а на ней самой было свадебное платье. Что тут можно подумать?

— Чертовщина какая-то. Ты вот сейчас мне все это рассказываешь, а мне кажется, что речь идет вовсе не о Соне.

— Тебе написать расписку, что я взяла у тебя эти деньги? Если хочешь, мы прямо сейчас съездим к нотариусу и оформим все по закону.