Шрифт:
– Ладно, уличник, иди – зови капитана.
Разбирались недолго. Этим троим строго-настрого запретили выходить из отсека: в туалет – только с дневальным. Кстати, дневальные тут же нашлись и уже на Збруева смотрели как на начальника. Один из них через полчаса доложил, что пацаны – «ну, эти», собираются его – по приезду в Каунас, на распределительный пункт – «отоварить по полной».
– А ты думаешь, я не знаю, что они не оставят меня в покое? Знаю. Но парочке глотки перегрызть я успею.
Дневальный, сообщивший новость – из той же компании. Почему сказал? Два варианта. Либо симпатизировал Саше. Либо нагнетал обстановку. Прощупывал.
– Не дрейфь, Збруев, там нет достойных, – сказал второй, – Точно ты говоришь – одно шакалье. Но их человек десять – с этого микрорайона. И дома кодлой ходили. Этот… с залысинами… ну, которому ты по животу дал, – уточнил он, – этот у них парадом командует. Говорят, ему уже – двадцать шесть.
– Слушай, Войтович, – Саша улыбнулся пришедшей мысли, а ты им намекни – мол, слышал, что Збруев мастер спорта по боксу. Может, подействует.
Улыбаться-то улыбался, но на душе было скверно. Бравада, конечно же, способ защиты, но только внешней – не внутренней. И Саша, изображая бесстрашие, конечно же, боялся. Ему совсем не улыбалось быть избитым в первые же три дня и начать службу с лазарета.
В Каунасе призывников моментально «раскупили» еще раз. Рыжий сержант, обещавший после вагонной разборки взять Збруева к себе, толи забыл об этом, толи обещанное место занял художник, которого тот по приказанию капитана искал по всему выползшему из вагонов составу. Саша слышал его выкрики то тут, то там.
Короче, в Каунасе остаться ему не обломилось. Было много достойных профессий, которые востребованы в армии. Таких ребят выискивали и быстро разбирали. Каменщиков никто не спрашивал. И получилось как в анекдоте, не можешь работать, будешь руководить. Забрали Збруева в командирскую учебку – в Ганжюнай. Спросили – сколько раз отжимается, подтягивается, делает подъем переворотом, выход силой. Саша по всем статьям подходил.
К вечеру он уже прибыл в свою часть – в спортзал, где сидел на разложенном на полу матрасе среди таких же бедолаг и опять ждал «покупателей», осмысливая новое обидное слово. Курсант Збруев – попросту стал «курком». А на довольствие его поставили только с завтрашнего дня, и потому сегодня он еще доедал гражданскую пищу – «домашние пирожки», в грубой форме о которых он сегодня был осведомлен.
Завтра подъем в шесть. Саша лег на спину, на отведенный ему на полу клочок территории, покрытой видавшим виды матрасом, и стал смотреть в высокий с зудящими лампами дневного света потолок. Отдельные фразы, приглушенные голоса курсантов, шаги и шелест целлофановых пакетов перемешались с мыслями о доме, о любимой, о родителях и друзьях. Все слилось в единую картинку, сопровождаемую нестройным гулом. Усталость напряженного, богатого на незнакомые события дня, брала свое – все смешалось в сознании и оно, наконец, не выдержав напряжения, свернулось в точку и погасло.
Курсант Збруев стал гранатометчиком девятой роты второго взвода второго отделения.
На первом своем армейском завтраке Саша впервые познакомился с кислым вкусом черного, чуть ли ни как вакса, литовского хлеба, от которого у него сразу же началась изжога. А после завтрака новоиспеченным «куркам» выдали обмундирование образца 1943 года и посадили в бытовой комнате нашивать подворотнички.
Форма на него произвела удручающее впечатление – пацаны, которые как то уже разнились своими лысинами и одежками, вдруг снова стали неузнаваемыми. Все одинаковые – зеленые, в черных сапогах и пилотках со звездочками. «Маразм какой-то», – подумал Саша, разглядывая форму устаревшего образца, в которой и намека не было на голубые погоны и берет.
Он исколол все пальцы иглой, но подворотничок все же у него получился сносный. Даже сержант похвалил, приводя в пример остальным «салабонам» его гимнастерку. С портянками – вообще проблем никаких: не то что у основной массы. Помогла работа на стройке, где сапоги с этими самыми портянками – обязательный атрибут спецодежды. Сапоги, правда, оказались великоваты, но с учетом наступающего лета, это было воспринято Сашей, как факт положительный. «Не так жарко будет», – подумал.
На первой же утренней зарядке это утверждение потерпело фиаско.
Несколько первых дней, пока приходилось вживаться в образ, тянулись медленно. Они были нашпигованы огромным количеством негатива, приводившего к пониманию, что ты – вовсе не человек. Ты – «тело», как говорили сержанты. Ты – машина, которой необходимо есть, пить, спать, бегать, маршировать, осваивать спортивные снаряды и производить тому подобные незамысловатые действия. То есть «впитывать армейскую науку». Что из этого можно было назвать наукой – сознанию представлялось с трудом. Разве что наука и муштра – синонимы.