Шрифт:
И вот из-за дождевой стены показались ряды одишских всадников; они приближались, охватывая турок с трех сторон. Возгласы начальников одишского и турецкого войск, пронзительные крики воинов, ржание коней, звон оружия — все слилось в оглушительный шум, который перекрыл даже грохот морских волн, обрушивающихся на берег. Резкие порывы ветра подхватывали звуки битвы и, стократ усилив, бросали в лицо османам. Вихрь хлестал потоками дождя, застилал бойцам глаза, мешал разглядеть противника. От этого все происходящее казалось еще непонятнее и страшнее.
Чонти, как и в других сражениях, скакал рядом с Сесирква Липартиани, чтобы уберечь его от малейшей опасности. Он не отводил от него глаз, словно сердце подсказывало, что смерть подстерегает Сесирква.
Ряды одишских всадников с разгону врезались в турецкое войско, начался рукопашный бой. В сумятице Чонти сразу же потерял Сесирква. Липартиани пробивался сквозь строй турок. Наконец он увидел Махмуд-Гассана. Тот стоял, крепко упираясь в землю короткими, сильными ногами, кривой ятаган, который он зажал в руке, молнией мелькал в воздухе.
Радость вспыхнула в груди Липартиани. Он давно прослышал о ратных подвигах Махмуд-Гассана и мечтал о встрече с ним. И вот она, эта встреча! Сесирква хотел спешиться, чтобы на равных биться с Махмудом, но не успел соскочить с коня: его вороной иноходец споткнулся и упал на передние ноги. Сесирква попытался встать, но двое янычар вонзили в него копья. Махмуд-Гассан вспрыгнул сзади на коня Сесирква. Громкий крик заставил его обернуться: это был Чонти. Он на всем скаку перегнулся с коня, подхватил Махмуд-Гассана и перекинул через седло. Обезумевший конь понесся к морю…
Воины-одишцы окружили раненого Сесирква Липартиани. Он успел увидеть, как Махмуд-Гассан, изловчившись, снизу ударил Чонти коротким кинжалом. В тот же миг огромный белопенный вал накрыл с головой обоих…
Жажда отомстить за раны Сесирква придала одишцам новые силы. С яростью бросались они на врага. Туркам некуда было податься: с одной стороны темной стеной стоял лес, где спасшихся от уничтожения османов ждала болотная топь, с другой — бушующее море.
Коротышка Уча и братья Тудзбая бились в первых рядах, и казалось, что у каждого из них выросло по сто рук. Немногие оставшиеся в живых турки разбежались кто куда.
Липартиани уложили на носилки, придворный лекарь-итальянец осторожно перевязал ему раны. Коротышка Уча велел протрубить сигнал, чтобы собрать бойцов. Поручив небольшому отряду изловить разбежавшихся врагов, Уча без промедления двинулся навстречу Сахил-Алле, высадившемуся в Поти.
Весть о ранении Сесирква Липартиани разнеслась по всему Одиши. Люди спешили к его дворцу. Тут были мужчины и женщины, старики и дети; они шли с приношениями, вознося к небу мольбы о выздоровлении своего повелителя. Широкое поле перед дворцовой оградой заполнилось людьми.
Долго не приходил в сознание Сесирква. Он лежал перед открытым окном, и все же ему не хватало воздуха; он задыхался, метался в бреду, выкрикивал невнятные слова. Приближенные разобрали лишь несколько раз повторенные имена Синту и Чонти.
Лекарь велел привести Синту и приказал ей неотлучно находиться у постели Сесирква. Если господин еще раз назовет ее имя, пусть она тотчас же откликнется, спросит, что угодно ему. Лекарь рассчитывал, что голос Синту выведет больного из забытья.
А Сесирква пылал в жару, и никакими средствами не удавалось унять лихорадку. Синту отирала пот с его лба, овевала разгоряченное лицо, смачивала розовой содой пересохшие губы. И все время думала о Чонти, Она знала, что немало воинов из отряда Сесирква погибло в бою, но никто не мог сказать ей о судьбе Чонти.
«Чонти не вернется, пока не убьет последнего турка», — подсказывало ей сердце. Девушка со страхом смотрела на Сесирква: недвижимый и обескровленный, он казался ей сильным и несгибаемым. «И Чонти такой, меч турка не убьет его», — упрямо повторяла она.
С тревогой вглядывалась Синту в лицо Сесирква: может быть, хоть в бреду скажет он что-нибудь о Чонти. И часто думала: хоть бы к возвращению Чонти выздоровел господин. А уж она не пожалеет для этого сил.
— Чон-ти! — дрогнули однажды губы Сесирква.
Синту упала перед ним на колени.
— Он не вернулся, господин! — Она взяла больного за руку. — Я Синту, это я, Синту! — В голосе девушки звучала робкая мольба, ожидание, надежда.
Отворилась дверь, и вошли лекари — итальянец, француз и перс. Безмолвно встали они у ложа больного.
Сесирква медленно поднял отяжелевшие, безжизненно бледные веки, но глаза его ничего не видели и не выражали. «Говори», — знаком приказал итальянец.
— Господин, ты слышишь меня? — Синту крепко прижала к своей груди его руку.