Шрифт:
Он вырвался и влепил пощечину «бестолковому парню». А тот и глазом не повел, только погнутый козырек кепки съехал назад. Сиверекиец, как огромная глыба, двинулся на хамалбаши. Старшина подался назад, щелкнул складной нож. Сиверекиец медленно приближался. Вдруг ловким движением он схватил руку хамалбаши и сдавил ее. Нож выпал. Лицо хамалбаши перекосилось от боли, он согнулся в три погибели, рухнул на колени и захрипел, как раненый бык.
Он был побежден и теперь извивался у ног сиверекийца и его товарищей. Сиверекиец нагнулся, поднял нож, переломил его и протянул бывшему старшине.
— Держи, — презрительно бросил он и повернулся к товарищам. — Этот предатель нам больше не нужен, ребята! Будем обходиться сами! Что заработаем, разделим по-братски. Идет?
— Идет, идет!
Заложив руки за спину, накинув на плечи пиджак, сдвинув на затылок повернутую козырьком назад кепку, он не спеша зашагал впереди своих товарищей по освещенной электрическим светом улице.
Довод
•
Иссиня-черная длинная борода, подведенные сурьмой глаза. Боже, он ли это? В сопровождении жандармов с кандалами на руках он входил в здание суда.
При жизни отца он часто посещал наш дом. Сложив перед собою руки, он покорно выслушивал его, затем извергал фонтан вежливых слов: «Господин мой», «маэстро», «почтеннейший». А когда ему предлагали кофе или папиросы, рассыпался в пространных благодарностях.
Спустя много лет после смерти отца мы встретились в маленькой кофейне. Все такой же: иссяня-черная борода, подведенные сурьмой глаза, темный берет — свидетельство протеста против закона, по которому упразднялась феска и вводилась европейская шляпа.
Помню, он подошел ко мне и завел разговор, который останется в моей памяти на всю жизнь.
— Вай, ты здесь?
Я постарался быть вежливым, предложил сесть и заказал кофе.
С некоторым опозданием он вспомнил о смерти моего отца.
— Да… Он в земле, а ты… да продлит Аллах тебе жизнь на долгие годы, пусть будет в здравии твоя голова. Те, кто остался…
И он застрочил, словно пулемет:
— Разве в наших силах противиться воле божьей? Ты не горюй, не страдай. Все должно идти своим чередом…
Мы уже свыклись как-то со смертью отца, переживания остались позади, а мой собеседник не унимался.
— Рано или поздно все там будем. Судьба… Воля божья… Но достойный уважения был человек. И сам честный, и слово его правильное. Отцом всех бедных был, не так ли?
— Возможно.
— Не возможно, а бесспорно. Оставил он вам хоть что-нибудь?
— Чего?
— Барахлишко, домишко, землицы…
— Нет.
— Как нет?
— Нет.
— А деньги?
Трудно было удержаться, чтобы не вспылить:
— Незначительные.
— У вас же были дом, земля?
— Отец еще при жизни продал.
— Продал? Почему продал?
— Должно быть, так захотел.
Человек покраснел от возмущения:
— Возможно ли? Как это захотел? Наверно, была причина, даже определенно была. Разве собственность продают?
— ?..
— Или он был недоволен вами? Тобой, братьями, матерью? Вы живете с матерью, конечно?
— Нет, отдельно.
— Отдельно? Подобает ли? Что люди скажут? Допустимо ли такое отношение к старой женщине? Разве человек может жить отдельно от матери?
— Но мы не в ссоре.
— Не хватало еще этого! Они не в ссоре! Послушайте, что он говорит! Отец, мать… О чем гласит Коран?.. Ты хотя бы навещаешь мать, принимаешь ее благословение?
— ?..
— Ты можешь сказать, конечно: «Помилуйте, какое отношение могут иметь к нам, безбожникам, эти тонкости морали?» Эх-х, где те времена, когда мы не то что пить да курить в присутствии старших… от одного их взгляда краснели до самых ушей?!
Я не спросил «почему» — это вызвало бы его гнев.
— Мать навещай каждый день, целуй руку, принимай благословение. Сейчас ей тяжело, рана в ее сердце еще не затянулась. Ходи на базар, покупай что надо.
— Она сама ходит за покупками, для нее это большое удовольствие.
— Нельзя! Недопустимо, чтобы старая женщина толкалась по базару. И жалко, и грешно. На том свете ты ответишь за все свои грехи, понесешь наказание. Бойся судного дня…
Мне нечего было опасаться ответа за свои грехи.
— Значит, вам ничего не осталось от покойного? — не унимался он. — Странно. А мы считали его умным человеком. Можно ли оставить семью ни с чем?