Шрифт:
Чёрная хлопковая ткань, мокрая от крови, была крепко повязана вокруг моего бедра.
— Ты не ранена?
Она покачала головой.
— Со мной всё в порядке.
Вспомнив, что на ней даже не было ожогов после пожара, я сказал:
— Мазира защищает тебя, так ведь?
Эмель посмотрела мне в глаза, а затем сообщила:
— Амир и Нассар поехали обратно к хаяли, чтобы попросить у них что-нибудь, что могло бы тебе помочь.
— Они ничего не отдают просто так.
Эмель пожала плечами.
— Тамам? — спросил я.
— Разбирается с телами.
— Телами.
Номадов.
— Они убили всех.
Тамам двигался позади меня. Я слышал шёпот тел, которые тащили по песку.
— Что он делает?
— Небесные похороны.
— Они не заслуживают…
— Этих людей породила пустыня. Да, они были подлыми. Да, они воровали. Но они не причинили бы мне вреда. Они были убиты бесчестно.
Я прикусил язык. Я не собирался с ней сейчас спорить. Бесчестно было воровать то, что тебе не принадлежало, и торговаться, используя людей, как вещи — вот что было бесчестно.
Эмель продолжала:
— Птицы отнесут их Мазире, она решит их судьбу.
Вытянув пальцы, я нашел её руку и взял её в свою.
— А Вахир забирает тела в свои воды.
— Так вы возвращаете тела богине? — спросила она, скорчив гримасу.
— А что с этим не так? — спросил я.
— Вы ничего не отдаёте пустыне.
— Я никогда не понимал поклонение Эйкабу. Он жестокий.
— Не жестокий. Неприятный, да, но он обязан быть строгим. Пустыня не даёт поблажек своим жителям, так почему Эйкаб должен это делать?
— Но разве не стоит поклоняться тому, кто предоставляет убежище от всех невзгод? Вода Вахира дарует нам жизнь. И она не была бы нам нужна, если бы не Эйкаб.
— Может быть, — медленно сказала она, глядя на мою ногу. — Но я считаю, что нам стоит прославлять того, кто учит нас выживанию.
— Твой отец был жестоким. Он не заслуживал прославления, — тихо сказал я.
Она не взглянула на меня, а только заморгала, пытаясь отогнать слёзы, и тяжело вздохнула.
— Что такое?
Я коснулся влажного следа на её щеке.
— Я не ожидал подобной реакции от женщины, которая смотрела на меня без всякой скорби, когда её отца зарубили у неё на глазах.
Она вытерла лицо тыльной стороной руки, пятна от работы, которую давала ей Альтаса, давно исчезли.
— Я была такой одинокой. Там.
— В Алмулихи.
Она кивнула.
— Я скучаю по дому и скучаю…
Она не закончила свою мысль.
Тамам потащил ещё одно тело по песку у меня за спиной. Эмель ни разу не взглянула в его сторону.
— Моя мать сказала бы мне, что я посрамился.
Она встретилась со мной взглядом.
— Что ты имеешь в виду?
— Никто в Алмулихи не должен скучать по дому. А тем более, если он скучает по нему так сильно, что желает заново прожить все ужасы прошлого. Прости, что был таким негостеприимным…
— Нет, — начала она. — Это…
— Ты чувствовала, что тебе не рады. Я знаю, что в этом есть и моя вина. А мой народ не жалует соле… жителей пустыни.
— Солеискателей.
Её брови на мгновение приподнялись.
— Это моя вина. Я позволил всему этому продолжаться. Забег верблюдов надо прекратить.
Она посмотрела на горизонт.
— В основе этой насмешки — стыд.
— Я не понимаю, о чем ты…
Я не закончил, потому что знал, о чём она говорит.
Но откуда она об этом знала — вот в чём вопрос.
А затем, словно примериваясь к словам, она закончила
— Сын поверженного короля и солеискательницы.
Глава 22
Эмель
Тамам нарушил тишину:
— Всё сделано.
Он направлялся в нашу сторону, его лоб блестел от пота.
— Нам скоро надо будет уходить. Стервятники, которые сюда прилетят, привлекут внимание.
Посмотрев на пустыню, Саалим застонал — её воздух уже пошёл рябью, точно вода, хотя солнце едва взошло над нашими головами — но он всё равно кивнул.
— Мы не сможем уйти в ближайшее время, — сказала я, указав на его ногу. — Кровотечение, скорее всего, остановилось на некоторое время, но оно может возобновиться, если он начнёт двигать ногой. До ночи ещё есть время. Как говорится, человек, который не пришёл домой до восхода луны, уже не вернётся.