Подоткнув подол, я сначала залила помещение водой, чтобы смыть самую поверхностную грязь и размочить застарелую. Затем накрошила мыла и засыпала всё помещение, оставив отмокать на полчаса. Чуть не завизжала, наткнувшись на тараканье гнездо в углу. И чуть не разревелась, когда осознала, что проведу в этой тюрьме если не годы, то месяцы жизни.

Но всё же взяла себя в руки, пожертвовала небольшое полотенце, соскребла им всю самую мерзкую грязь, а потом засыпала помещение мыльной стружкой снова. Хорошо, что деревянная ложка оказалась достаточно крепкой и не сломалась, пока я яростно скребла ею по бруску хозяйственного мыла.

Пришлось повторить операцию пять раз, но в итоге там стало чисто. Не приятно, не уютно, не приемлемо, однако достаточно чисто для того, чтобы встать на пол даже босыми ногами. Каменные плитки оказались серого, а не коричневого цвета, а стены посветлели на два тона. Медная лейка душа теперь тускло блестела, а я наконец смогла находиться в этом помещении, не зажимая от отвращения нос.

С остервенением вымыв руки, я достала из саквояжа чистое платье с открытой спиной, сполоснулась и переоделась, а пропитанное потом платье простирнула, отжала и подвесила под потолок — стекать и сушиться.

Судя по всему, близился рассвет. За крошечным узким окошком под потолком серело небо, а на меня накатили усталость и голод.

— Рассветник! — равнодушным голосом оповестил тюремщик, и вскоре один из служащих принёс миску каши с ломтём пышной лепёшки.

Голод — лучшая приправа, поэтому еда показалась вкусной. Кашу я съела быстро, а вот хлеб и небольшой кусок засохшего сыра, что прятался под ним, оставила мужу. Вдруг его недокармливали?

Помыв миску, завалилась на постель. Всё равно от меня больше ничего не зависело, а истощать и без того невеликие силы дневным бдением смысла не было — встречу с Ирвеном оно не приблизит, а после многочасовой уборки я устала.

Скорее бы увидеть мужа!

Меня разбудил лязг решётки. Пока сонный разум соображал, что это может означать, в камеру вошёл Ирвен, и решётка закрылась за ним. Я сначала приподнялась на локте, а потом села, потирая глаза. Протянула мужу руку, и он принял её, а потом скользнул к нарам и встал передо мной на колено. Поцеловал сначала тыльную сторону, затем — внутреннюю часть ладони, щекоча отросшей щетиной. Чёрные волосы лежали на голове тугими влажными спиралями, я заправила одну из непослушных прядей ему за ухо, ощущая себя до невозможности счастливой. Как только любимый оказался рядом, все неудобства камеры утратили значение.

По груди разливалось тепло, а печать мягко горела, побуждая развернуться к Ирвену спиной и прижаться ею к его груди.

— Гвен… — хрипло пробормотал он. — Ты не представляешь, как много для меня значит твой поступок. Я бы хотел сказать, что тебе не стоило этого делать, но получилось бы фальшиво. Я никогда не попросил бы тебя разделить наказание за ошибку, совершённую мною, но я не в силах отказаться от поддержки, которую ты решила мне дать.

Ирвен приподнялся с колена и сел рядом. Крепко обнял. Одна горячая ладонь легла на лопатки, погладив место печати, а вторая — на затылок. Наши лица оказались так близко, что я дышала мужем и видела только его необыкновенные глаза, затопленные сейчас нежностью и восхищением. Потянулась, чтобы прикоснуться к единственным губам, способным целовать меня так, что я забываю обо всём на свете, и вздрогнула всем телом, когда тюремщик резко стукнул кулаком по своему столу и рявкнул:

— Не увлекайтесь тут!

Замерев, как ребёнок, пойманный ночью за воровством конфет из общей вазочки, широко распахнула глаза, глядя на Ирвена.

Его слегка шершавые пальцы дотронулись до моей скулы и провели по ней, а затем спустились к шее и замерли на ключице.

— Я бесконечно рад, что ты рядом, — едва слышно проговорил муж.

— Ты забыл? Мы либо выплывем, либо пойдём ко дну. Вместе. Вдвоём, — прошептала я в ответ.

Он качнулся в мою сторону, чтобы поцеловать, но в последний момент с трудом сдержался, стиснув челюсти.

— Расскажи мне, что произошло? И почему ты ничего не сказал раньше? — попросила его, отвлекая.

— Хотел, но так как гордиться особо нечем, я решил приберечь эту часть до момента, когда мы выясним всё остальное, — ответил Ирвен. — Если честно, когда всё произошло, я не думал о последствиях. Не думал, что Боллару хватит наглости подать в суд. Вообще не думал. Ты едва не погибла у меня на глазах. Дважды. Сначала в круге ритуала, потом свалившись с балкона. Твоё лицо в этот момент. Одержимое и при этом обречённое. А после — испуганное и чужое, когда ты очнулась без памяти. Ты не представляешь, как мучительно было видеть тебя такой. А потом видеть его — торжествующего, насмешливого и ехидно говорящего, что для тебя готово место в склепе.

— Я тебя не осуждаю и прекрасно понимаю, — прошептала, сочувственно сжимая его плечи.

— Наверное, Кеммер на моём месте сдержался бы. А я — нет. Атаковал так, как меня учили. Сначала короткий удар в солнечное сплетение, чтобы сбить дыхание и отрубить доступ к магии. Потом — ещё один в челюсть, помощнее, чтобы дезориентировать. Потом сломал ему пальцы, чтобы он меня не парализовал. А потом… несколько раз приложил его головой об стол. Сильно приложил, он вздрогнул и затих. Я поначалу посчитал, что убил его, но целителя так сложно убить… Так что я оставил его как есть и ушёл. Мне было абсолютно плевать на последствия. Казалось очень маловероятным, что у нас с тобой вообще хоть что-то получится и что придётся нести ответственность за то, что я сделал. А ещё я был на пределе, слишком нервным выдался последний месяц. Удивительно, что Боллар выжил, если честно.