Пьер развлекал невесту брата — хорошенькую блондинку, в которую, по слухам, был влюблен. Я почти сразу ушла — и дело было не в ревности, просто я ощутила глубокую горечь, поняв, что мне нет места среди этих элегантных и благополучных людей.

Но вчера Пьер пригласил на чай меня одну — «в честь твоего дня рождения», так он сказал. Мама без колебаний дала разрешение: Пьер «забыл» уточнить, что его семья все еще не вернулась из Парижа…

Воображение меня не подвело, и я совершенно оробела: дом выглядел безупречным и гостеприимным — только не для меня. Для своих. Знаю, знаю, я мечтаю о величии, но не обманываю себя. В Бель-Иле, где каждому все известно о нашей семье — отец-алкоголик, брат с безумной склонностью к самоубийству, — я навсегда останусь гадким утенком. Не уверена, что Пьер решился бы пригласить меня, будь его родители дома.

Он был сама любезность, вел себя так, словно мы и не переставали общаться как добрые друзья. Я ожила, надеясь, что он забыл мучительную сцену, что произошла между нами в Париже. Я ведь и впрямь стала совсем другой женщиной, после того как нашла свой путь в жизни. Конечно, если бы я не провалилась с таким треском на конкурсе — проклятые руки! — то стала бы пианисткой и купалась в лучах славы, но теперь главное — правильно распорядиться дипломом учительницы. Я вовсе не собираюсь всю жизнь возиться с сопливыми детишками. Терпетъ не могу малышню.

Он накрыл стол в зимнем саду: чай, миндальное печенье. И естественно, подарок — маленький розовый пакетик, перевязанный зеленой лентой. Сухо поцеловал меня в щеку, давая понять: останемся друзьями, не более того. Я чувствовала облегчение — и была раздосадована. Он спросил, какие у меня новости. Кое-что рассказал о себе и начал разливать чай, ничего не сказав о пакетике, на который я изо всех сил старалась не смотреть. Ничто из того, чего я опасалась, принимая приглашение Пьера, судя по всему, не должно было произойти, и… я была разочарована. Выдала ли я себя? Провоцировала ли его своим поведением, сама того не желая? Или Пьер намеренно вел себя так холодно, рассчитав, что я сдамся на милость победителя при первых же признаках потепления в наших отношениях? Я пила обжигающий чай (кстати сказать, терпеть его не могу!) и так сильно нервничала, что в горле стоял комок. А потом волнение разрядилось и я не нашла в себе силы сопротивляться, когда Пьер за руку повел меня в свою комнату.

Пойдем, сказал он. Коротко, но ясно. Это напоминало просьбу, но было приказом. Мне показалось, что между нами возникло электрическое напряжение, нечто среднее между болью и желанием, и я не смогла оттолкнуть его руку. Он никогда не говорил, что любит меня, — будем честны! — но я доверчиво позволила ему расстегнуть пуговицы на моей кофточке. Три маленькие перламутровые пуговички, не бог весть что. Но когда он коснулся пальцем ложбинки между грудями, глядя прямо мне в глаза, когда его ладонь легла на мою шею, я почувствовала, что умираю от стыда и желания. Не отрицаю — я поощряла Пьера, но инициатива все-таки принадлежала ему.

«Как далеко ты готова зайти? — внезапно спросил он и оттолкнул меня так же решительно, как минутой раньше притягивал к себе. — Ты со всеми парнями так себя ведешь?»

Я задохнулась от потрясения, он жутко покраснел и смотрел не на меня, а на дверь за моей спиной. Я обернулась и… оказалась лицом к лицу с его матерью, которая неожиданно вернулась из Парижа!

Я даже не успела умереть от унижения — меня слишком изумила и разозлила та сценка, которую Пьер разыграл для мадам. Какой же он трус, этот парень! Я молча вышла, попытавшись спасти остатки достоинства, и отправилась переживать обиду к воде. Я не могла сразу вернуться домой — мама не ждала меня так скоро.

Ох уж это мне мужское малодушие! Если все они таковы, будущее обещает быть веселым!

Мне удалось не расплакаться. Уже неплохо! Думаю, я никогда не выйду замуж.

Выглядит он, скажем прямо, не лучшим образом. Совсем не такой уж высокий — сгорбился или я выросла? — лысина в полголовы, испорченные зубы и нечистое дыхание. Терпеть не могу людей, не понимающих, что всякий раз, когда они открывают рот, от них воняет. Моя мать была такой — в тех редких случаях, когда она решала меня поцеловать, от нее всегда пахло луком. Благодарение Богу, проявление чувств было у Кальверов не в чести!

Дом теперь совсем меня не впечатляет, здесь пахнет одновременно сыростью и застарелой пылью.

— Выпьешь чаю? Я накрыл стол в зимнем саду.

Забавно, как все повторяется! И я по-прежнему не люблю чай.

От зимнего сада остались проржавевший остов да грязные ставни. Ни одного растения — ни цветка, ни былинки. Струи дождя бьют по растрескавшемуся стеклу.

— Садись, пожалуйста.

Он разливает чай, и она понимает, что он не привык к столь обыденным для других людей движениям. Пьера всегда обслуживали женщины — его мать, горничные, жена. Он недавно овдовел — во всяком случае, так она поняла, ибо Пьер не склонен говорить о себе и крайне осторожен. Знакомых в Бель-Иле у него не осталось. Но Жюльетта бросила глажку и стирку не для того, чтобы беседовать о домашних проблемах. Сегодня она прогуливает и была бы не прочь посплетничать.

— Дождь слишком сильный, так что по саду прогуляться не выйдет, — говорит Пьер.

Боже, сначала хозяйство, теперь погода! Все равно что общаться с Луи.

— Погода неважная, — подает реплику Жюльетта. — Особенно для цветов.

Пьер не торопится поддержать беседу. Он постукивает пальцами по столу. Руки у него в коричневых пятнышках. На безымянном пальце — обручальное кольцо, плоское и широкое, из очень желтого золота.

— Еще чаю?

— Нет, я не слишком люблю чай.

— Ох, прости! Мне ужасно жаль. Может, сварить тебе кофе?