Шрифт:
– Александр! У тебя всегда была склонность все драматизировать. Поверь, этого делать не стоит.
– А я и не драматизирую. Я констатирую факт.
– Ну, здесь в каком-то смысле ты прав.
Во мне все клокотало, но отец решительным жестом пресек любые мои попытки что-то сказать или предпринять.
– Дело уже закрыто. Но я хочу, чтобы ты знал еще одну вещь, прежде чем это попадет в газеты. По окончании этой сессии парламента я собираюсь подать в отставку.
– Ты? В отставку? – эхом отозвался я. – Но ведь тебе всего шестьдесят четыре! – В это время в моей голове уже вовсю звенели сигналы тревоги.
– А твоей маме лишь немногим больше пятидесяти. – Я был тронут таким несвойственным отцу тактом – даже при собственном сыне он избегал называть настоящий возраст своей жены. – Она же еще совсем молода, Александр. И я хочу уделить ей хотя бы немного времени, пока не станет слишком поздно. По-моему, в этом нет ничего постыдного, или ты так не считаешь? Когда-нибудь ты убедишься, насколько благотворно это влияет на старое сердце.
– Сердце? Что, врачи снова предупредили тебя об опасности?
– Да нет, ничего особенного. Еще есть порох в пороховницах. Но, с другой стороны, ты прав. – Я, пожалуй, впервые видел перед собой не лорда Бог Его Знает Что, а просто пожилого, усталого человека. – Доктора действительно настаивают на том, чтобы я отошел от дел. А твоя мать начала настаивать на этом задолго до них. Теперь же я все-таки решил сдаться. Она победила. Чего, собственно, и следовало ожидать.
Говоря о матери, отец улыбался. И я вдруг понял, что он до сих пор влюблен в нее. Даже после стольких прожитых вместе лет.
Я с трудом сглотнул ком, застрявший в горле. Ведь и я сам, несмотря на все разногласия, продолжал любить отца.
– Ну же, старина, соберись! – Отец рассмеялся и пожал мою руку. – Надеюсь, ты не собираешься проливать слезы в суп? Кроме того, некоторое время я еще никуда не собираюсь уходить. А тебе лучше морально подготовиться к нападкам прессы и общественности, которые, судя по всему, просто неизбежны.
Да уж, если бы кому-нибудь вдруг захотелось утешения, то ему явно не следовало обращаться к моему отцу!
Теперь моим именем снова пестрели все газеты. Но на этот раз я мог тешить себя лишь тем, что их прочитает Элизабет и решит снова связаться со мной. Однако день проходил за днем, а никаких известий от нее не было.
Время от времени я доставал из кармана старую телеграмму и смотрел на нее, тщетно надеясь обнаружить телефонный номер, которого там, конечно, не было. С Генри мы теперь каждый вечер встречались в «Эль Вино» якобы для того, чтобы обсудить дела в суде, но на самом деле, чтобы лишний раз поплакаться друг другу о наших несчастливых браках. Этот пароксизм самосожаления был настолько силен, что я даже начал завидовать Генри: у него по крайней мере есть Каролина.
– Ты не прав, – возражал мне Генри. – Я хочу, чтобы она была рядом со мной все время. Знаешь, впервые в жизни я вдруг понял, что чье-то счастье может быть важнее для меня, чем мое собственное. Разве это не странно?
– А может быть, это просто любовь?
– Слушай, давай не будем распускать розовые сопли, – оборвал меня Генри и встал, чтобы принести нам еще выпить.
– А как ты думаешь, – спросил я его, когда он вернулся, – Элизабет счастлива?
– Наверняка нет. Будь она счастлива, не послала бы тебе эту телеграмму.
Я понимал, что он прав, но мой мозг просто отказывался воспринять мысль, что она находится где-то совсем одна. И несчастна. Это было невыносимо.
– Я найду ее, Генри. Даже если мне это будет стоить собственной жизни. Я найду ее!
Глава 18
Джессика готовилась к огромному приему, который мы собирались закатить по поводу отъезда Роберта Литтлтона. Наконец-то он получил столь долгожданное назначение в Багдад и собирался уехать в начале следующей недели. Идея устроить по этому поводу прием принадлежала, собственно, Джессике и, как я полагаю, была скорее связана с желанием использовать еще один шанс переспать с «настоящим мужчиной», чем со стремлением сказать ему «до свидания».
В течение всего утра она периодически врывалась в мой кабинет и озадачивала меня очередной проблемой, которую я, по ее мнению, должен был немедленно разрешить. А так как я продолжал настойчиво отказываться от всякого участия в приготовлениях, то она каждый раз вылетала из комнаты еще более разъяренная, чем прежде, бормоча себе под нос какие-то ругательства. Причем такая тактичность была вызвана отнюдь не заботой о моем душевном спокойствии, а боязнью того, что нас услышит нанятая прислуга. После обеда, который у меня состоял из единственного бутерброда, съеденного в одиночестве в моем кабинете, приехали Лиззи и торговец цветами. Это было последней каплей. Удивляясь, как мне не пришло это в голову раньше, я схватил пальто и отправился сыграть партию в гольф с Генри.