Зульфикаров Тимур
Шрифт:
Мудрец! Поэт! Не молчи!
Говори везде!
И средь людей!
И средь камней!
И средь кишащих градов и средь безлюдных пустынь…
И услышат тебя…
И человеки в градах… и ящерицы в песках…
— Дервиш, где дом твой?.. Иль ты вечный цыган
кочевник?.. А разве не больно бездомному на земле?.. Дервиш улыбнулся:
— А где дом у ветра? У звезды? У облака?..
Всякая придорожная чайхана — дом мой скоротечный…
Особенно — бедная…
И всякий забытый в песках мазар, кладбище — дом мой.
Дом вечный…
И всякий встречный человек на дорогах моих — дом мой родной двуногий.
И все домы падут на крепких камнях, а этот двуногий дом — вечен…
А что слаще дома такого?.. живого?.. и я возлюбил входить в него…
Повсеместно люди возлюбили собак более, чем человеков, и холят, и лелеют четвероногих тварей более, чем двуногих человеков…
Господь дал людям бездонную, святую любовь к человекам, но они подменили ее корыстной страстью к тварям, льстиво, ползуче преданным только хозяину…
И это тоже богомерзкий знак Последних Времен, нашествие собак, и кошек, и крыс на безбожные, обмелевшие души и града греха…
Когда высыхает хрустальная река истинной литературы и искусства, ее наполняют крокодиловы слезы критиков и моча мелких глумящихся юмористов, которых нынче развелось тараканье множество…
В одной трагической, бездонной морщине-борозде Василия Шукшина поместится, утонет, как в осенней, непролазной, полевой дороге псковской, весь холеный Голливуд с его разбойниками, ковбоями, психопатами, убийцами, автопогонями, стрельбой и девами вавилонскими…
У Ходжи Насреддина был трехэтажный дом…
На первом этаже — жили его старые родители, сестры, братья, дети…
На втором этаже — был гарем жен…
На третьем — собирались многочисленные друзья его веселых застолий…
На каком этаже чаще всего пребывал мудрец?..
А Ходжа чаще всего сидел на крыше и с тоской смотрел на далекую дорогу…
Все он ждал какого-то гостя, какой-то вести… О, мудрец!.. Какой же вести ждешь ты, если две тысячи лет назад воскрес Распятый Богочеловек?.. Какая Весть на земле больше Этой?..
Всегда, во всех веках, поэты стенают: меня все
забыли! Меня бросили возлюбленные друзья и родные мои! Но! Нет! Это я, текучий, влюбляющийся всякий день и
год в новых человеков,
Забыл и бросил давних друзей и возлюбленных
родных своих! Я бросил… я забыл… я окрест повинен!.. И что же я жалуюсь и стенаю на весь свет? Как ветхозаветный блаженный иудей?.. Господь помоги мне…
Слово Пророка — это Меч Слово Поэта — это Вино… Но я люблю тех, кто окунает Меч в вино, а не
в кровь…
Какую бы ты воду не пил, иль слепое зелено вино, иль кривую водку, иль заморский Pepsi-яд — а вернешься к роднику исконному, и отзовешься, присмиреешь, и лицо окунешь в родничок тот, и обрызгаешь его свежими разлетными алмазами и сладко разрыдаешься родниковыми слезами…
Родина… родник… сладкие слезы… родная саманная колыбельная Азья-кибитка… родная заколоченная слезная смолистая медовая Русь-люлькаизба…
Моя матушка — русская, мой батюшка — таджик…
И потому двугорбый верблюд-странник я…
И потому, как дитя, блаженно рыдаю над Русью и над Азией я…
А у меня всего два глаза… и одна душа…
Чабаны-пастухи говорят, что в зрачках овец и волкодавов всегда в ночах пляшут волки!..
Ночь волков… страна волков… а агнец — я…
Ночью в горах звезды припадают к горам так близко, что слышно, как с алмазных вечных звезд лают хрустальные хрупкие собаки…
Вселенная хрустально звездно лает…
В провинции вырастают огненные пророки и великие девственницы…
Пророки яростно борются с грехом, а девственницы — яро ищут его…
Когда встречаются Пророки и девственницы — рождаются вечные Боги…
В молодости мы стремимся к друзьям, к женам…
В старости — к камням, к рекам, к травам, к деревам, к земле…
Мы вышли из земли, мы сами — кочующая земля, и просимся в землю, как семя весной…