Шрифт:
Я худосочный – в маму, Сантьяго крупный – в отца. И, должно быть, я пошел в маминого папу, так как в отличие от Сантьяго у меня слишком бледная кожа. Братец выглядит под стать своему имени. Наверное, я – под стать своему. Может быть, мы получили те имена, что заслуживаем.
Нет, я знаю расклад.
Мы не выбираем свою внешность.
Не выбираем себе имена.
Не выбираем родителей.
И братьев тоже не выбираем. Мой меня не любил. Он вообще никого не любил. Просто не умел. И это не его вина. Ну, не понимал он любви. Он все время злился. Бывало бил меня. Однажды сломал мне ребро. Все сделали вид, что ничего не произошло. Включая меня.
В другой раз, придя домой, он меня жестоко поколотил. Я не плакал. Не кричал. Когда брат бьет меня, я в каком-то смысле отрешаюсь от всего. Даже не знаю, как это объяснить. Наверное, это у меня от мамы. Мое сознание уносится куда-то, куда – не знаю. Это все, что я могу сказать.
Один раз отец повел маму в кино. Это было целым событием, потому что они никогда никуда не ходили. Когда они вернулись, брат уже ушел, а на мне живого места не было. Не хочу расписывать, на кого я тогда был похож. Я боялся взглянуть в зеркало на себя. Отцу я сказал, что меня подловили у библиотеки и избили парни из школы. Особого сочувствия с его стороны я не вызвал, так что ложь далась мне легко. Сантьяго сказал, что нахер убьет меня, если я кому-нибудь расскажу правду. Несколько дней я не ходил в школу, но это ерунда. Нет, не ерунда. Совсем не ерунда. Мне потом пришлось поднапрячься, чтобы нагнать своих по учебе.
Я любил Сантьяго. Всегда любил. Он был для меня небом и воздухом, когда я был мелким. Я знал, что несмотря на его тяжелый характер и то, что он увлекается психотропными веществами, у него в душе есть частичка чего-то прекрасного. То, что ее никто не видел, не значило, что ее нет.
Как-то – брату было тринадцать, а мне десять – не помню из-за чего, но я услышал, как он плачет. Ноги сами принесли меня в его комнату. Я сел рядом с ним на постель и сказал:
– Не плачь, Сантьяго, все хорошо.
Он разрыдался как маленький ребенок, положив голову мне на плечо. От его слез намокла футболка. Было ощущение, будто моя кожа влажна от всего того, что причиняло ему боль. И я был счастлив. Знаю, звучит стремно, но я был счастлив. Потому что я был с моим братом. Тогда в первый раз в жизни я понял, что он любит меня, действительно любит. Я хотел сказать, что тоже его люблю, просто не знал, как это сделать.
После того, как он проплакался, мы сели на автобус и поехали в кино. Я был так счастлив, что хотел держать брата за руку. Это странно, я понимаю, мне самому от этой мысли не по себе. Мне всегда приходят в голову безумные вещи.
Иногда, ударив меня, Сантьяго плакал и просил прощение. И покупал мне подарки – например, диски «Rage Against the Machine» или «Juanes». Он знал, что мне очень нравится «Juanes». Мне было приятно, что он покупает мои любимые альбомы.
Однажды брат пришел домой в ужасном состоянии – не знаю, что он тогда принял. Сначала он избил отца, а потом меня. Я снова пропустил пару дней в школе.
Я нервничал, если пропускал школу, она была наркотиком для меня. Я должен был учиться. Должен. И если мне этого не удавалось, я не находил себе места.
Мистер Гарсия заметил мои синяки, когда я пришел на уроки. Начал задавать вопросы. Он слишком добр и искренен, но от его вопросов я лишь еще больше нервничал.
– Жуткие синяки. Болят?
– Не очень.
– Кто это сделал? Кто сделал это с тобой, Зак?
– У него был рассерженный голос.
– Один парень на вечеринке. Люблю на них ходить.
– На вечеринке? Серьезно?
– Угу.
– Может тогда лучше на них не ходить, Зак?
– Может быть.
Не думаю, что мистер Гарсия поверил в мою историю. Он попросил зайти меня после уроков. Я не хотел идти к нему, но прозвенел последний звонок, и мои ноги сами привели меня к нему. Дверь в его кабинет была открыта, и я увидел, что он держит в руках раскрытую книгу поэм.
– Садись, - сказал он, положил на стол книгу, и я увидел ее название: «Такие слова, как Судьба и Боль».
Он сыграл мне на трубе что-то очень тихое и нежное. Может быть, он хотел, чтобы я заплакал. Зачем он пытался вызвать у меня слезы? Закончив играть, он посмотрел на меня.
– У тебя все хорошо дома?
– Да.
– Мама в порядке?
– Да.
– А отец?
– Тоже. Все нормально.
– Что, если я скажу, что знаю, что у твоей мамы сильная депрессия?
Я понятия не имел, откуда ему это известно, и мне было противно то, что он завел об этом речь.
– Все не так уж и плохо, - сказал я.
– Что, если я скажу, что знаю, что твой отец пьет?
– Все не так уж и плохо, - повторил я.
– Сомневаюсь. Кто бьет тебя, Зак?
Я вскочил на ноги.
– А что, если я скажу вам, что вас это ни хуя не касается? Вы всего лишь учитель. Ваше дело – учить нас литературе в этом гребаном кабинете!
– Я прекрасно осознавал, что кричу.
Мистер Гарсия ответил мне одной из своих улыбок. Боже, от этой улыбки у меня сердце перевернулось.